2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

В начале было слово (еврей ли Шостакович?). О шостаковическом цикле «из еврейской народной поэзии» иеврейских песнях Тринадцатая симфония «Бабий Яр»

В начале было слово (еврей ли Шостакович?). О шостаковическом цикле «из еврейской народной поэзии» иеврейских песнях Тринадцатая симфония «Бабий Яр»

10 апреля умер постоянный автор «Лехаима» Владимир Мак. Ему было 65 лет. В память о музыкальном обозревателе и гиде мы публикуем статьи автора, выходившие в разные годы в нашем журнале.

Дмитрий Шостакович на премьере своей Четвертой симфонии (op. 43). 30 декабря 1961 года

«Вся народная музыка прекрасна, но… еврейская — уникальна» — эти слова Дмитрия Шостаковича Соломон Волков приводит в книге «Свидетельство». И дальше цитата: «Многие из моих вещей отражают впечатления от еврейской музыки. Это не чисто музыкальная, но также и моральная проблема. Я часто проверяю человека по его отношению к евреям. В наше время ни один человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом. Все это кажется настолько очевидным, что не нуждается в доказательствах, но я вынужден был отстаивать эту точку зрения по крайней мере в течение тридцати лет».

«Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма, — говорил Шостакович, — и мы должны продолжать напоминать об этом другим, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь». Печально, но точно. Практически речь диссидента, которым Шостакович никогда не был. Подписывать заявления в защиту евреев, участвовать в акциях — это было не для него, а попытки вызволить из тюрьмы Вайнберга и Бродского не имеют отношения к национальности фигурантов. То, что еврейское занимало в сочинениях композитора много места, — не вопрос ума или позиции. Логику композитора не может постичь никто, кроме него самого. Но 30 лет противостояния антисемитизму — в любом случае подвиг. Мы вспоминаем об этом сегодня, когда со дня рождения Шостаковича исполняется 105 лет Статья впервые опубликована в сентябре 2011 года. . Когда мы можем во всей полноте представить себе обстоятельства его жизни и смерти. И понять, что им двигало во времена, когда любое выступление в защиту евреев трактовалось как неподчинение властям.

Жизнь композитора поместилась меж близлежащих дат — 9 августа и 25 сентября. Вернее, наоборот: 25 сентября 1906 года Дмитрий Дмитриевич родился, а 9 августа 1975-го ушел из жизни. Народу об этом объ­явили только 11-го, потревожив Брежнева в Крыму. И даже тогда места на передовице «Правды» не нашлось — на третьей странице опубликовали подписанный «членами» некролог, с акцентом на «верного сына Коммунистической партии», посвятившего жизнь «борьбе за мир и дружбу народов».

В те годы одним из центров летней музыкальной жизни было Рижское взморье. Концертами оркестра Киевской филармонии в Дзинтари дирижировал Кирилл Кондрашин. Скрипачка Элла Спичко, ныне участница Иерусалимского симфонического оркестра, помнит, как это было: «Придя 10 августа на концерт, я узнала, что час назад они видели Кондрашина — полуодетого, всклокоченного, метавшегося по набережной. Кто-то услышал по “голосам” о смерти Шостаковича. На сцене заплаканный Кирилл Петрович сказал слушателям о случившемся и об изменении в программе. Гидон Кремер солировал в концерте Сибелиуса, затем была 10-я симфония Шостаковича. Кондрашин дирижировал со слезами в глазах и гениально. Никто не аплодировал, такова была просьба Кирилла Петровича, который сразу после окончания, не поворачиваясь к публике, ушел со сцены».

Потом, в 1980-х годах, в день рождения Шостаковича — 25 сентября, — в Москве, в Большом зале консерватории всегда устраивали концерты: Рихтер, квартет Бородина, Олег Каган, Наталия Гутман… Концерты никогда заранее не объявлялись, будто устраивались не в память народного артиста и лауреата, но в память того, кто был с советской властью не в ладах. По большому счету так и было. Одному из своих ближайших друзей, Исааку Гликману, Шостакович писал: «Каждый день пытаюсь что-нибудь сочинить. Но ничего не получается вспоминаю биографию Сибелиуса. многие годы своей жизни он ничего не сочинял и занимал лишь должность Гордости финского народа…»

Шостакович тоже оставался «гордостью». Только в 1979-м в вышедшей в Америке книге Соломона Волкова «Свидетельство» увидели другого Шостаковича — злого, нервного, ненавидящего тех, в любви к кому он признавался в газетах. В прессе моментально появились фельетон «Клоп» и коллективное письмо советских композиторов, осуждающее клеветника, якобы придумавшего свидетельства. Подписали все, кроме Свиридова, Бориса Чайковского и Щедрина — отсутствие их имен бросалось в глаза. Заговорили о Шостаковиче, как двадцатью годами раньше о Пастернаке. И тут нашлось что вспомнить.

В 1979-м живы были многие из тех, кто помнил 1936-й и статью «Сумбур вместо музыки», после которой запретили «Леди Макбет Мценского уезда» и отменили премьеру Четвертой симфонии. И 1948-й — обвинение в формализме, когда Шостаковича уволили из обеих консерваторий (Московской и Ленинградской) и объявили вредной для народа его музыку. Это помнили все, включая активных участников избиения — Кабалевского, Хренникова, Свешникова, Хубова. К тому моменту они уже были перекрашенными глашатаями творчества «великого Шостаковича», написавшего после объявления его формалистом симфонии «1905 год» (11-я) и «Владимир Ильич Ленин» (12-я) и симфоническую поэму «Октябрь».

Но кроме палачей, живы были жертвы «Постановления» — Вайнберг, Уствольская, Караев и исполнители — Гилельс, Коган, Ростропович, Рихтер, Кондрашин, Баршай… Они не высказывались публично — это было в принципе невозможно, да и жили некоторые из них уже на Западе, а лишь играли — и этого было довольно. С тех пор и стали существовать два Шостаковича, советский и антисоветский.

Прошло 30 с лишним лет, но настолько силен был эффект «Свидетельства», что по сей день не утихают споры. Я даже не хочу, подобно некоторым критикам, разбирать диа­логи Шостаковича с Волковым построчно. Отмечу лишь, что несколько авторитетных музыкантов — Темирканов, Рождественский, Кремер — говорили мне, что верят Волкову. «Свидетельство» созвучно музыке Шостаковича и всей той мерзости, которая его окружала. И не столь важно, все ли слова в тексте сказаны лично композитором собеседнику или некоторые из них взяты Волковым из других источников. Книга же интересна еще и тем, что в ней Шостакович — не только «антисоветский», но и абсолютно еврейский композитор.

Хотя что означает этот термин — большой вопрос. Еврей по национальности? Мендельсон, Мейербер, Оффенбах, Рубинштейн, Малер, Сен-Санс… Музыка их не национальна, ее авторами могли быть немцы, французы, русские… кем они, собственно, и были в творчестве. Автор музыки на еврейскую тематику? Росси, Галеви, Блох, Мусоргский, Равель, Шенберг, Стравинский, Прокофьев, Бернстайн… Некоторые из них — не евреи, но без них еврейская тема в музыке была бы беднее. Шостакович — в этой группе, рядом с Мусоргским, Равелем, Прокофьевым и Стравинским, но насколько значительнее! У Равеля — две песни. У Мусоргского — эпизод в «Картинках с выставки». У Прокофьева — «Увертюра на еврейские темы». У Стравинского — несколько сочинений на библейские темы, причем «Авраам и Ицхак» — на иврите и посвящен «Народу Государства Израиль». У одних уклон в фольклор, у других — в литературу. Но и близко нет ни в одном из опусов по-настоящему раскрытой еврейской темы. Так, как она раскрыта у Шостаковича, и только у него.

Читать еще:  «Я убитый человек, который хочет сдохнуть». Школьница про ЕГЭ

Среди деятелей культуры были филосемиты, выдающиеся художники. В России — Горький, Соловьев, Короленко, Римский-Корсаков, Глазунов… С уровнем Шостаковича несоизмерим ни один. Шостакович ввел еврейские мотивы и интонации, как минимум, в семь важнейших опусов: 4-й и 8-й квартеты, трио «Памяти Соллертинского», цикл «Из еврейской поэзии», 13-ю симфонию, Первый скрипичный и Второй виолончельный концерты — случай беспрецедентный!

«Мои родители считали антисемитизм постыдным пережитком, — говорил Шостакович, — и в этом смысле мне было дано исключительное воспитание. В юности я столкнулся с антисемитизмом среди сверстников, которые считали, что евреи получают некоторые преимущества. Они не помнили о погромах, гетто и процентной норме. В те времена насмехаться над евреями считалось почти что хорошим тоном. Это была своего рода оппозиция властям».

После революции власть в Питере возглавлял Зиновьев, и кроме него в верхнем эшелоне евреев было предостаточно. Но перед войной подружились с Германией, и стало ухудшаться отношение к евреям. «Евреи оказались самым преследуемым и беззащитным народом Европы, — говорил композитор. — Это был возврат к Средневековью. Евреи стали для меня своего рода символом. В них сосредоточилась вся беззащитность человечества».

Может быть, в этой беззащитности все дело. Впервые еврейская тема появилась у Шостаковича в 1944-м, в трио «Памяти Соллертинского». Ближайший друг композитора, ушедший совсем молодым выдающийся музыковед Иван Иванович Соллертинский, не был евреем, но именно еврейская танцевальная тема, подсказанная художником Гершовым и преображенная в крик от боли, стала главной в сочинении. Почему?

«Если говорить о музыкальных впечатлениях, то самое сильное произвела на меня еврейская народная музыка. Я не устаю восхищаться ею, ее многогранностью: она может казаться радостной, будучи трагичной. Почти всегда в ней — смех сквозь слезы. Это качество еврейской народной музыки близко моему пониманию того, какой должна быть музыка вообще. В ней всегда должны присутствовать два слоя».

Дмитрий Шостакович со своим другом, музыкальным критиком Иваном Соллертинским. 1942 год

Четвертый квартет, памяти художника Вильямса, тоже нееврея, — и снова еврейская тема как символ трагедии. 13 января 1948-го в ЦК ВКП (б) состоялось собрание деятелей музыкальной культуры, на котором Шостаковича объявили формалистом. Ему предстояло покаяние в содеянной 8-й симфонии — может быть, лучшем сочинении о войне. В тот же день пришло известие из Минска о смерти Михоэлса. Не было никаких сомнений в убийстве. Шостакович пришел в дом к дочери Михоэлса Тале и ее мужу, композитору Вайнбергу (в 1943 году Дмитрий Дмитриевич помог им переехать из Ташкента в Москву), обнял их и сказал: «Как я ему завидую!» В это время он работал над скрипичным концертом. Думаю, что именно тогда в нем появилась еврейская тема.

Летом 1948-го Шостакович случайно наткнулся на сборник еврейских стихов — и возник цикл «Из еврейской народной поэзии». Первые песни — чистый фольклор, в финале совершенный гротеск: жена еврейского сапожника поет о том, как хорошо живется в Стране советской: «Врачами стали наши сыновья! Звезда горит над нашей головой!» В 1948-м о премьере любого сочинения не то что со словом «еврейский», но даже с соответствующей интонацией и думать было нечего, — 4-й квартет и скрипичный концерт тоже прозвучали публично лишь после смерти вождя. А в 1955-м, когда цикл прозвучал в Малом зале консерватории, уже были пережиты и «дело врачей», и сакральное избавление — смерть Сталина. И сыновья— врачи, и горящая над головой звезда (со сколькими лучами?), и мощные, резкие аккорды фортепьяно, на котором играл автор, — все это произвело эффект невероятный.

Дальше все шло по нарастающей: 20 последних лет жизни Шостаковича — эпоха сплошного лицемерия в публичной ее части и колоссального творческого подъема в музыке. Одна из кульминаций — 8-й квартет. Подзаголовок: «Памяти жертв фашизма и войны» (без привязки к нацио­нальности!), повод — насильственный загон в КПСС. В письмах квартет назван реквиемом самому себе. Весь опус соткан из автоцитат, главная — еврейская тема из трио. А при этом считается, что главная еврейская работа Шостаковича — 13-я симфония. Точнее, ее первая часть — «Бабий Яр». Но там как раз — ни подтекста, ни двойного дна. Открытая декларация словами Евтушенко: «Для всех антисемитов я еврей!» Поэт вскоре откажется от некоторых слов, композитор музыку не изменит. 13-ю симфонию будут в Союзе вечно считать еврейской и не рекомендовать к исполнению. И сегодня ее подзаголовок — «Бабий Яр», хотя в сочинении еще четыре, совсем нееврейские, части. Потому что зараза жива.

(Опубликовано в №233, сентябрь 2011)

Шостакович Дмитрий

Дмитрий Дмитриевич (1906, Санкт-Петербург, — 1975, Москва), русский композитор.

Внук участника польского восстания 1861–63 гг., сосланного в Сибирь. Впервые еврейская тема прозвучала у Шостаковича в трио № 2 (1944) для фортепиано, скрипки и виолончели, посвященном памяти Ивана Соллертинского, блестяще образованного музыковеда, который был ближайшим другом Шостаковича и отчасти его наставником. В трио звучит не цитата из фольклора, а собственная мелодия, в национальной окрашенности которой невозможно усомниться. Возможно, к еврейской теме в музыке, посвященной человеку такого же русско-польского происхождения, как и сам Шостакович, композитора заставила обратиться ассоциативная связь с творчеством Густава Малера, которым Шостакович увлекся под влиянием Соллертинского. Малер с его невероятной экспрессией и типично еврейской раздвоенностью, сочетанием тонкой лирики и гротеска как бы указал Шостаковичу его путь (во многих произведениях Шостаковича трудно понять, где радость и где издевка, и то, что кажется патриотическим оптимизмом, оказывается на поверку пародией и сарказмом). Общий трагедийный настрой малеровской музыки также был созвучен настроениям Шостаковича.

Понятие «еврей» Шостакович всегда связывал со страданием и горем, что, как считал композитор, выразилось и в еврейской музыке. В воспоминаниях «Свидетельства Дмитрия Шостаковича» (Н.-Й., 1979), записанных Соломоном Волковым (род. в 1944 г., с 1976 г. в США), Шостакович говорит: «. Еврейская народная музыка повлияла на меня сильнее всего. Я не устаю ей восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной и в действительности быть глубоко трагичной. Почти всегда это смех сквозь слезы. Это качество еврейской народной музыки очень близко моему представлению о том, какой должна быть музыка. Она должна всегда иметь два слоя. Евреи так долго мучались, что научились скрывать свое отчаяние. Его они выражают в танцах. Каждая настоящая народная музыка прекрасна, но еврейская — единственная в своем роде». Музыкальному языку Шостаковича присущ смех сквозь слезы, сочетающийся с сарказмом, философскими размышлениями, интеллектуализмом и колоссальной эмоциональностью.

В 1936 г., после статьи в «Правде» «Сумбур вместо музыки», Шостакович подвергся гонениям. Знаменитая Седьмая симфония (так называемая Ленинградская, 1941), воспринятая всем миром как акт мужества русского композитора, написавшего ее в осажденном Ленинграде (см. Санкт-Петербург), была, тем не менее, обдумана в деталях еще до войны, и в ней Шостакович, по его более позднему признанию, скорбел в равной степени о жертвах двух преступников: Адольфа Гитлера и Иосифа Сталина. То же можно отнести и к Восьмой симфонии (1943).

Читать еще:  Магия имени: как узнать судьбу и характер по инициалам. Кто определяет судьбу человека Каждый человек определяет свою судьбу

В тяжелые для евреев послевоенные годы Шостакович, вновь в 1948 г. подвергшийся гонениям, написал Четвертый квартет (1949), Первый скрипичный концерт (1948), пронизанные еврейским мелосом. Цикл песен «Из еврейской народной поэзии» (1948) создан под влиянием идейных и эстетических принципов М. Мусоргского, в «Картинках с выставки» которого тоже звучит еврейская тема. Композиторов сближает также сострадание к судьбе гонимых, обобщенно-смысловое использование народно-песенных и танцевальных жанров. Эти три произведения Шостаковича были исполнены лишь после смерти Сталина.

В 1960 г. еврейская тема из трио, посвященного Соллертинскому, возникла в Восьмом квартете, который композитор посвятил «памяти жертв фашизма и войны» (Шостакович называл это произведение в письмах своим автопортретом). Десятый квартет (1964), построенный на еврейских интонациях, посвящен Моисею Вайнбергу, личная и творческая дружба с которым занимала особое место в жизни Шостаковича. Ему Шостакович показывал все свои новые сочинения и играл их с ним в четыре руки (Вайнберг находился под несомненным влиянием Шостаковича, при горячей поддержке Шостаковича он написал ряд произведений на еврейскую тему). В финал своего Второго концерта для виолончели с оркестром (1966) Шостакович ввел тему популярной мелодии начала 20 в. — «Бублички», которая у слушателя вызывала отчетливо еврейские ассоциации.

В 1962 г. Шостакович позволил себе выступить с открытым манифестом и напоминанием о Катастрофе: первая часть Тринадцатой симфонии написана на текст стихотворения Евгения Евтушенко «Бабий Яр». Симфония вызвала гнев властей, ее премьере чинили препятствия, но тем не менее она была исполнена под управлением дирижера Кирилла Кондрашина (1914–81) и имела огромный общественный резонанс. Наряду с «Уцелевшим из Варшавы» Арнольда Шёнберга, Тринадцатая симфония — величайший музыкальный памятник миллионам погибших евреев.

Для Шостаковича, воспитанного в семье, где презирали антисемитизм, учившегося в Петроградской (Ленинградской) консерватории, директор которой А. Глазунов всячески помогал евреям, отношение к евреям было мерилом оценки людей: «Многие мои сочинения отражают влияние еврейской музыки. Это не чисто музыкальный вопрос, но и моральный. Я часто проверяю людей по их отношению к евреям. Для меня евреи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность. После войны я пообещал это отразить в моих произведениях. Это было скверное время для евреев. Впрочем, для них всегда было скверное время. Надо неусыпно обращать внимание на опасность антисемитизма. Бацилла еще слишком живуча. Никто не знает, умрет ли она когда-нибудь». Шостакович не выносил «еврейских анекдотов», беспощадно рвал отношения даже с близкими друзьями, заметив малейшее проявление антисемитизма с их стороны.

В окружении Шостаковича всегда было много евреев. Его учителем по классу композиции был композитор и педагог Максимилиан Штейнберг (1883–1946); Шостакович сотрудничал с кинорежиссерами Григорием Козинцевым, Леонидом Траубергом, Лео Арнштамом (1905–79), Сергеем Юткевичем (1904–85), со многими исполнителями и дирижерами, в том числе с Давидом Ойстрахом, Рудольфом Баршаем (1924–2010), Виктором Кубацким (1891–1970) и др. Во время войны погиб в ополчении Вениамин Флейшман (1913–41), талантливейший ученик Шостаковича. Он оставил почти законченный клавир оперы «Скрипка Ротшильда» по одноименному рассказу Антона Чехова. В 1968 г. эта опера, законченная и оркестрованная Шостаковичем, была впервые исполнена. Шостакович утверждал, что только оркестровал ее, но совершенство письма и тщательность отделки наводят на мысль, что его участие в завершении этого произведения было более значительным. В организации премьеры большую роль сыграл молодой ленинградский музыковед С. Волков (см. выше), ставший впоследствии доверенным лицом композитора. В течение нескольких лет они постоянно общались, и Волкову Шостакович продиктовал свои воспоминания, завещав опубликовать их на Западе после своей смерти.

Выход книги «Свидетельства Дмитрия Шостаковича» в 1979 г. в Нью-Йорке вызвал негодование в официальной советской прессе, поскольку в книге содержались откровенные высказывания Шостаковича о советской власти, о ее политике в искусстве, о преследованиях интеллигенции, об антисемитизме советского руководства.

Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Вокальный цикл «Из еврейской народной поэзии»

«Я проверяю людей по отношению к евреям», – говорил Дмитрий Дмитриевич Шостакович. По его мнению, в этом народе «сконцентрировалась вся человеческая беззащитность». Тема страданий еврейского народа не раз возникала в творчестве Шостаковича – достаточно вспомнить первую часть Тринадцатой симфонии («Бабий Яр»), но еще раньше был создан цикл «Из еврейской народной поэзии».

Мысли о гонимом народе были вполне естественны для Шостаковича в 1948 году – ведь преследованиям со стороны властей подвергся он сам. Какими только эпитетами ни «награждали» в то время его музыку: «заумь», «мелодическая бедность», «дорога в никуда», «симфоническая клоунада», «антинародные извращения» и любимое обвинение того времени – «назад, к формализму». Не он один из композиторов страдал тогда, и некоторые статьи, проникнутые пафосом борьбы с «безродными космополитами», имели отчетливую антисемитскую направленность.

Непосредственным толчком к созданию вокального цикла стало приобретение сборника «Еврейские народные песни». Увидев его в витрине книжного магазина, композитор, который всегда проявлял интерес к еврейскому фольклору, надеялся найти в нем музыкальный материал, но оказалось, что это только тексты. Впрочем, Дмитрия Дмитриевича это не особенно разочаровало – ведь можно положить стихи на музыку!

Песни, включенные в сборник, были собраны в конце 1930-х гг. преимущественно на территории Белоруссии. В книге они группировались по тематике – семейные и бытовые, исторические, детские, любовные, юмористические, песни о работе, нужде и борьбе и даже советские (о Красной Армии, Сталине, Великой Отечественной войне, Биробиджане). Шостакович выбрал восемь песен. Позднее он добавил к этому еще три текста, принадлежащих к «советским песням».

Номера этого произведения для сопрано, контральто и тенора с фортепиано нельзя назвать романсами или песнями в традиционном понимании – скорее они напоминают драматические сцены. Наиболее близкая аналогия – вокальное творчество Модеста Петровича Мусоргского. В определенной степени перекликается оно и с вокальными циклами Густава Малера – «Волшебным рогом мальчика» и в особенности «Песнями об умерших детях».

Глубоким трагизмом насыщает композитор непритязательные фольклорные тексты. Первый и третий номера – «Плач об умершем младенце» и «Колыбельная» – перекликаются с «Колыбельной» из «Песен и плясок смерти» Мусоргского. Подобно романсу Мусоргского, первый номер строится как диалог, но «роли» его участников поручаются разным исполнительницам. Вокальная линия вырастает из «стонущих» интонаций. В целом секундовые интонации играют немалую роль в музыкальном цикле – в этом проявляется связь с еврейским фольклором. Остинатный ритм в сочетании с органным пунктом порождает ощущение безысходности, а переменный размер придает диалогу характер живой разговорной речи. В отличие от «Плача по умершему младенцу», «Колыбельная» Шостаковича – это монолог, который начинается с «баюкающих» интонаций, но постепенно переходит к декламационности, речитативу.

Драматизм этих номеров оттеняет разделяющая их прибаутка «Заботливые мама и тетя». Подвижная, простая мелодия расцвечена терцовым сопоставлением тональностей. Параллельные кварты и квинты воспринимаются как комический штрих.

«Перед долгой разлукой» – дуэт влюбленных. Почему они должны расстаться, не сказано, но в еврейской истории достаточно грозных событий, которые могут стоять за этой человеческой драмой. Партия сопрано строится на стонущих секундах и скорбных опеваниях уменьшенных интервалов, партия тенора насыщена синкопами – внутритактовыми и междутактовыми. В ней возникают мужественные квартовые интонации, но быстро вытесняются уменьшенными интервалами.

«Предостережение» представляет собой ариозно-декламационное высказывание. Мелодия складывается в нисходящую секвенцию, но она разорвана паузами, раздроблена на короткие мотивы. Переменный размер и нюансы (p, pp) создают впечатление, что персонаж чего-то боится.

Шестой номер – «Брошенный отец» – выглядит оперной сценой из четырех разделов. В первом излагается сущность конфликта, во втором представляются персонажи – старик и дочь его Цирелэ, в третьем их голоса звучат одновременно, но не в согласии, четвертый раздел – мольба несчастного отца.

Читать еще:  Кулон пирамида с глазом. Всевидящее око

«Песня о нужде» постепенно переходит от быстрого темпа к медленному (как обессиленный человек), от мелких длительностей к крупным. Музыкальная ткань насыщена хроматическими интервалами.

«Зима» – трагическая кульминация цикла, впервые участвуют все три вокалиста. «Завывающие» пассажи фортепиано создают образ зимы, которая выступает как одно из воплощений смерти. Мелодическая линия складывается из «стонущих» секунд, «отчаянного крика» в движении по аккордовым звукам.

Если первые восемь номеров повествовали о страданиях еврейского народа, то последние три («Хорошая жизнь», «Песня девушки», «Счастье») призваны представить его счастливую жизнь в советские времена. По музыкальному языку эти номера отличаются от предыдущих – появляются интонации, перекликающиеся с советской массовой песней, но их оптимистичность выглядит нарочитой и потому неубедительной. Становится очевидным, что композитор не верит в счастье еврейского народа при советской власти – и не желает, чтобы в это поверила публика.

Дмитрий Шостакович: «Я проверяю людей по отношению к евреям»

Дмитрий Шостакович и Евгений Евтушенко на премьере Тринадцатой симфонии.

Среди русской интеллигенции всегда было много людей, начисто лишенных комплекса антисемитизма: В. Стасов, В. Соловьев, Н. Римский-Корсаков, А. Глазунов (которого называли «отцом иудеев» за то, что помогал евреям устроиться на жительство в Москве и на учебу в Московской консерватории), М. Горький, Е. Евтушенко с его знаменитым: «Для антисемитов я еврей». Список, конечно, можно продолжить. Одним из первых в этом ряду стоит Дмитрий Шостакович.

Название статьи — цитата из книги воспоминаний великого русского композитора, записанной музыковедом Соломоном Волковым и вышедшей в Нью-Йорке в 1979 году. h этой книге Дмитрий Дмитриевич пишет: «Для меня евреи стали символом. В них сконцентрировалась вся человеческая беззащитность…» Понятно, что такая книга не могла выйти в то время на территории Советского Союза. Не могла хотя бы потому, что в ней автор знаменитой Седьмой симфонии (Ленинградской) пишет об антисемитизме советского руководства, а также подчеркивает, что многие его сочинения отражают влияние еврейской музыки.

Как такое могло случиться? Невероятно и непостижимо. Почему человек, в котором нет ни капли еврейской крови, становится юдофилом, глубоко переживает за нелегкую судьбу потомков Авраама? Почему еврейская тема звучит так ярко и пронзительно и в его творчестве, и в его жизни? Почти все биографы Шостаковича в той или иной степени пытаются ответить на этот вопрос. Одни делают упор на воспитание, другие указывают на менталитет композитора, близкий еврейскому, третьи говорят о схожести судьбы подвергавшихся преследованиям евреев (дело врачей, обвинения в космополитизме) и самого Дмитрия Дмитриевича, которого обвиняли в «формализме и буржуазной деградации». Впрочем, есть еще одна причина. Шостакович вставал на защиту евреев еще и потому, что считал их, особенно после Катастрофы, самой беззащитной, самой дискриминируемой частью общества.

Вероятно, все эти факторы переплетаются и дополняют друг друга. Попробуем разобраться подробнее.
Действительно, как правило, отношение к евреям формируется в детстве. Ребенок, еще не понимая до конца сути слов и поступков взрослых, на удивление точно и глубоко перенимает их привычки, эмоциональные отношения, те или иные предпочтения. Дима Шостакович рос в интеллигентной петербургской семье, где антисемитизм считался чем-то неприличным и мерзким. Как писал сам Шостакович, «в нашей семье считали антисемитизм пережитком варварства. У нас антисемитов презирали, им не подавали руки. Человек с претензией на порядочность не имеет права быть антисемитом». Это понимание антисемитизма, как чего-то грязного, отвратительного, непорядочного, Дмитрий Дмитриевич пронес через всю жизнь. Великий композитор рвал отношения с самыми близкими друзьями при малейшем проявлении грязного предрассудка.

Среди друзей Дмитрия Дмитриевича было много евреев, и он приходил к ним на помощь, подчас с риском для жизни.
Когда 13 января 1948 года по личному приказу Сталина был зверски убит чекистами Соломон Михоэлс, Дмитрий Дмитриевич навестил дочку великого еврейского артиста Тали и выразил ей свое соболезнование. Вскоре арестовали зятя Михоэлса, молодого талантливого композитора Моисея Вайнберга. Шостакович позвонил Берии и сказал, что он готов поручиться, что никакой Вайнберг не американский шпион, а «нормальный советский гражданин». Более того, Дмитрий Дмитриевич сказал главному сталинскому инквизитору слова, которые могли стоить ему жизни: «Я знаю, у вас там бьют. У Вайнберга слабое здоровье. Он не выдержит». Видимо, в то время слово автора Ленинградской симфонии имело определенный вес — Берия передал их разговор Сталину, и тот смилостивился: Моисея Вайнберга не только выпустили на свободу, но и дали квартиру. Причем квартиру (скорее всего, тоже по указанию Сталина), окна которой выходили на Бутырскую тюрьму. Таким образом вождь народов напоминал Вайнбергу, что до тюрьмы ему всего один шаг.

Вызовом антисемитизму можно, конечно, считать и создание композитором в самый разгар борьбы с космополитами в 1948 году сборника народных песен «Из еврейской народной поэзии». Тексты песен Дмитрий Дмитриевич (сборник текстов составлен И. Добрушиным и А. Юдицким) случайно обнаружил в небольшом букинистическом магазинчике. Правда, исполнить эти песни в концерте в то время не представлялось возможным. Тут уместно сказать несколько слов о том, как воспринимал гениальный композитор еврейскую народную музыку. «На меня, — говорит Шостакович в той же книге воспоминаний, — еврейская народная музыка повлияла сильнее всего. Я не устаю ею восторгаться. Она так многогранна. Она может казаться радостной, а на самом деле быть глубоко трагичной». Этот шолом-алейхемовский смех сквозь слезы, этот философско-саркастический, эмоционально окрашенный взгляд на жизнь характерен и для некоторых других произведений Шостаковича, написанных на еврейские мелодии.
Впервые еврейская тема в музыке композитора прозвучала в Трио №2 для фортепиано, скрипки и виолончели (1944). Трио было посвящено памяти И. Соллертинского, с которым Шостакович дружил.

В трио сначала у скрипки, а потом у виолончели проходит тема, в еврейском характере которой нельзя ошибиться. Возможно, примером для Дмитрия Дмитриевича в выборе мелодии и в том, как она была преподнесена, стало увлечение творчеством Густава Малера. Для музыки австрийского композитора еврейского происхождения характерна та самая еврейская раздвоенность, в которой радость легко переходит в горе, лирика — в гротеск, так называемый бодрый патриотизм — в сарказм и пародию, веселый танец — в чудовищный танец смерти.

Позже еврейская тема прозвучит во многих произведениях Шостаковича: в Квартете №4, в Первом скрипичном концерте, в квартете №8 (этот квартет Дмитрий Дмитриевич называл своим автопортретом), во Втором концерте для виолончели с оркестром, где в финале звучат известные «Бублички», в некоторых других произведениях. Но особенно ярко и полно эта тема раскрылось в Тринадцатой симфонии, первая часть которой написана на текст поэмы Е. Евтушенко «Бабий Яр». Сегодня можно сказать со всей определенностью, что 13-я симфония — один из самых значительных и великих памятников 6 миллионам безвинно погибших евреев.
Прошло более сорока лет со дня смерти Шостаковича. Дерева, посвященного его памяти, нет на аллее Праведников народов мира, но память о великом русском композиторе навсегда останется в наших сердцах — как память о великом друге еврейского народа. Закончить хочу словами Дмитрия Дмитриевича: «Никогда не надо забывать об опасности антисемитизма. Мы должны постоянно напоминать о ней, потому что зараза жива, и кто знает, исчезнет ли она когда-нибудь».





Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector