0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Проснулась, а мама холодная…»

Содержание

«Проснулась, а мама холодная…». Воспоминания о Великой Отечественной войне

Даже у тех уральцев, кто был в годы Великой Отечественной войны малышами, сохранились в памяти фрагменты событий тех лет. Трагических — эвакуация, бомбежки, смерть близких, и светлых – духовой оркестр в парке и Победа.

Воспоминания о войне 1941-1945 – реальные

Счастливая жизнь полковника Шемякина

Ветеран Великой Отечественной, кавалер 8 орденов Петр Шемякин прошел всю войну. У полковника в отставке по-молодому цепкая, светлая память: он помнит номера всех батальонов и полков, где он воевал, названия всех населенных пунктов, где довелось сражаться и служить. Петр Николаевич разворачивает панораму военной и мирной жизни скупо, почти без подробностей, давая сухие оценки событиям. Его воспоминаний, которые почти все сотканы из перечислений городов, городков, станций, где воевали его части, хватило бы на внушительную брошюру. Мы же попытались извлечь из них щемящие подробности военных лет. Петр Шемякин родом из деревеньки в 50 дворов Вологодской области. Из 12 детей Шемякиных выжили семеро. Но на этом беды Шемякиных не закончились. Семью «схватила» чахотка, и унесла жизни еще пятерых ребятишек. Остались у матери Петр да старшая сестра Мария. А в 35-м году погиб отец. Он работал жестянщиком, и, когда крыл крышу районной больницы, не удержался и сорвался вниз.

Настоящее вологодское масло

Поскольку в семье были проблемы со здоровьем, мать хотела, чтобы Петя поступил в медицинский техникум. Но наперекор материнской воле, сын закончил мясо-молочный техникум в Вологде и приехал работать в свой район. Устроился технологом в райзаводоуправлении, где следил за технологией приготовления масла (того самого, знаменитого, вологодского) и других молочных продуктов на молокозаводах района.

— Кстати, секрет вологодского масла не в какой-то особой технологии его изготовления, а в удивительной траве и луговых цветах, которые едят вологодские коровы, — говорит сегодня полковник Петр Николаевич.

Воспоминания о службе в танковых войсках

Накануне войны, в октябре 1940 года Петра Шемякина призвали в армию, в танковые войска под Псковом. Новобранцев, прибывших в товарных вагонах в Псков, встречали духовым оркестром, затем поселили в казармы, и началась армейская жизнь : курс молодого бойца, строевая подготовка, изучение устава и т.д. А после этого рядового Шемякина назначили в экипаж быстроходного танка «Т-7» наводчиком орудия.

Советский солдат

Война застала Петра Николаевича на службе. Весь полк погрузили на эшелоны и отправили в Карелию. Боевое крещение танкисты приняли в районе станции Алакурти. Тогда наступающих немцев и финнов наши на станцию не пустили и смогли отбросить до границы. Боевой рубеж танкисты «передали» стрелковым частям, а сами направились под Петрозаводск, где шли тяжелые бои .

Здесь воевать на танках было сложнее: если под Алакурти была свободная поляна, где танкам было где развернуться, то под Петрзаводском можно было действовать только вдоль дорог: кругом камни, леса, болота. Немцы обойдут наши части, отрежут. Наши готовят гати, рубят лес, обходят фашистов, отступают.

Снайпер

— В Карелии было две больших беды: фашистские «кукушки» и диверсионные группы, — вспоминает Шемякин. — «Кукушки» — это пулеметчики. Их привязывали на деревьях: они буквально «выкашивали» наших бойцов. А диверсионные группы немцы засылали в расположение наших войск, и они там «вырезали» наши отряды. Так произошло с нашим медсанбатом, после чего эти гады еще и надругались над телами раненых и медсестер.

После боев в Карелии из батальона в 30 танков остался всего один. Танк Петра Шемякина тоже подорвался на мине. «Страшно не было, — вспоминает Петр Николаевич. – Тряхнуло только немножко, но экипаж не пострадал, даже не контузило».

В 1942 началось контрнаступление

На войне были моменты не только тяжелых боев, но и отдыха. Всех танкистов полка, кто остался в живых, в начале 42-го года вывели в Беломорск, где воины смогли расслабиться. В Беломорске работал театр оперетты, и бойцы с удовольствием его посещали: «Сильва», «Марица», «Баядерка»… На некоторые оперетты фронтовики ходили раза по два, а то и больше. Спектакли начинались в 14.00, потом – танцы, и артисты, которые только что играли для бойцов, с ними танцевали.

А в конце марта в составе танковой бригады из 70 «машин» уже командиром танка «Т-34» Петр Шемякин попал под Харьков. Наши свежие части пошли в контрнаступление и отбросили противника на 15-20 км.

— Но потом на этом направлении немцы сосредоточили ударную танковую группировку и дали нам по мозгам, — вспоминает Петр Николаевич.

Пленные немцы

Пришлось долго отступать, и это отступление иногда снится ветерану до сих пор. Родную землю войска покидали вместе с народом, который уходил в эвакуацию. Старики, женщины, дети, которые не хотели оставаться под фашистами, уходили от них со своим нехитрым скарбом. На лошадях, волах, велосипедах, а кто-то просто на себе тащили пожитки. Немцы не щадили ни служивых, ни мирных людей: бомбили и расстреливали с самолетов. Особенно тяжело приходилось на переправах через речки.

— На переправах всегда скапливалось много людей, и фашисты-изверги устраивали на них налеты: бросали бомбы, поливали из пулеметов. Люди бросались врассыпную. Кругом рев, крики ужаса и боли, множество раненых и убитых – страшное дело, — делится Петр Николаевич.

Лейтенант танковых войск

Затем был снова тыл, откуда танковую бригаду Петра Шемякина перебросили через Дон навстречу врагу. Поначалу мы наступали, но Гитлер послал на прорыв огромную армию Гудериана, и нашим танкистам приходилось отражать по 5-6 контратак за день. Пришлось отходить обратно к Дону. Из 70 танков бригады осталось три, в том числе «КВ» («Клим Ворошилов») Петра Шемякина. Но и эти танки протянули недолго: в одном из боев подбили и боевую машину Петра Николаевича. У механика-водителя оторвало ступню, легко ранили радиста-пулеметчика. Танкисты вылезли через десантный люк, вытащили раненых. Шемякин выходил последним. В танке оставался один снаряд, капитан экипажа выпустил его по фашистам, включил первую передачу и направил свой пустой танк в сторону гитлеровцев.

Торжественный парад

Овражистым берегом Дона вместе с ранеными экипаж Петра Шемякина отходил к реке. Но с ранеными Дон не переплывешь. На берегу нашли деревянные сани, оторвали у них металлические полозья, погрузили раненых на сани, и, пристроившись сбоку, поплыли через Дон к своим.

За эти бои Петру Шемякину присвоили звание старшего лейтенанта и наградили первым боевым орденом – орденом Красной Звезды.

Пятерых младших офицеров танковой бригады, не получивших в свое время военного образования, в том числе Петра Шемякина, в марте 42-го направили в г. Горький на курсы переподготовки. Здесь курсанты изучали военную технику, в том числе немецкую. Все преподаватели прошли через фронт, многие имели ранения и ходили с палочками.

После боя

Жил Петр Николаевич в это время на Автозаводе, и здесь же познакомился с будущей супругой, гуляя по Стригинскому бору.

Какая нелепая смерть

За плечами Петра Шемякина и взятие Житомира (тогда он был уже командиром танкового взвода), и Висло-Одерская операция. Кстати, в последней он участвовал в качестве помощника начальника штаба полка по разведке.

Петр Николаевич руководил разведвзводом, но это не избавляло его от участия в боях. Вместе с разведчиками он на лодке переправился на другой берег Вислы, и удерживал плацдарм, с которого их хотели вышибить немцы.

За родину

К этому периоду относятся воспоминания о нелепой смерти комполка кавалеристов. Вообще о кавалеристах у Петра Шемякина осталось воспоминание, как о франтах, которые любили погулять и выпить. На захваченной территории стоял эшелон с техническим спиртом. Чтобы русский человек не отравился, командование велело эти цистерны расстрелять. Но кавалеристы черпали спирт из луж и пили. Этим техническим спиртом повар напоил командира полка. Незадолго до трагического обеда кавалерист позвонил Шемякину и пригласил с ним отобедать. Петр Николаевич извинился и отказался, сославшись на то, что уже покушал.

Окупанты

А через некоторое время позвонил начштаба, попросив бронетранспортер: комполка ослеп, и его нужно отправить в лазарет. Фронтовика не смогли выходить и профессиональные медики: в лазарете он скончался.

Солдат в военное и мирное время

Войну Петр Николаевич завершил в Праге, но после фронта связал свою жизнь с армией. Военную карьеру закончил облвоенкомом в Караганде в чине полковника. А после демобилизации уехал на родину жены, в Горький.

— На жизнь я не жалуюсь, — говорит бывший фронтовик. – У меня трое детей, шесть внуков, восемь правнуков. Двое внуков от старшей дочери – Настя и Тимур – кандидаты биологических наук. Кстати, Тимур сейчас работает в институте в Америке. А одна из внучек – студентка 4-го курса Медакадемии. Ей, надеюсь, удастся воплотить мечту моей мамы, чтобы в семье был медик.

ВИДЕО: Великая Отечественная война 1941 год! Цветные кадры!

НЕСКОЛЬКО ИСТОРИЙ ВОСПОМИНАНИЯ ПРОШЛЫХ ЖИЗНЕЙ ВО ВРЕМЯ ВОВ

Великая Отечественная Война. Многие участники на сеансах погружения в прошлые жизни вспоминают этот период. Что это был за опыт для души? Читайте.

Конечно не каждая душа жила в период самой страшной войны человечества. Но для многих и многих ныне живущих, тот период был одной из прошлых жизней, который не раз всплывал в воспоминаниях на сеансах путешествий в прошлые жизни. Сегодня я расскажу несколько таких историй. Они будут короткими, но весьма показательными, как прошлые жизни могут влиять на жизнь сегодняшнюю. Кроме этого интересно проследить, как душа жившая в период войны на другой стороне баррикад, в эту жизнь пришла в страну, которую в прошлой жизни считала вражеской. То есть, наша душа лишена предрассудков. Она идет по пути эволюции исправляя ошибки прошлого с той скоростью и теми возможностями, на которые она готова.

Читать еще:  Почему мы почитаем трех святителей в один день?

Здесь, помимо самих рассказов о прошлых воплощениях, оставлены некоторые комментарии и осознания участников сеансов, думаю, это будет интересно.

История первая. Будни войны.

Я тяжело дышу. Устал бежать. На мне ватник. В голове стучит. Убегаю из небольшого городка, который заняли немцы. Оружия у меня почему-то нет. Нападение на город было неожиданным. Не понимаю, зачем я был должен прийти в город, но теперь убегаю оттуда. Мысли — сообщить своим. Бегу через лесок, дальше овраг. Кажется сердце выпрыгнет из груди. Мне жарко, пот льется в глаза, я почти не обращаю внимания. Дальше ручей. Слышен выстрел. Я падаю в ручей. Помню, что на спину. Холодная вода перетекает через меня. О! Я уже смотрю сверху на свое тело. И так спокойно! Я не задерживаюсь здесь, поднимаюсь куда-то наверх. Попадаю в светлое пространство, где много таких, как я — людей что-ли? Не знаю как назвать. Или Душ. Мне это пространство знакомо! Жизнь на земле кажется уже просто игрой. И она меня совсем мало волнует. Я узнаю знакомых среди душ и мне очень хорошо.

Позднее удалось выяснить, что у участницы (которая в этой жизни в женском образе, а не в мужском) болела спина между лопатками. А после этого путешествия и понимания, откуда появилась боль, она прошла.

На вопрос: для чего в этой жизни дано именно женское обличье, женщина вспомнила, что опыт проживания жизни мужчиной в войну был одним из нечастых мужских воплощений. Эта душа предпочитает женский образ. Тот опыт, когда во время войны убили, был необходим для убирания качества злости. Справилась душа там не до конца. Поэтому в текущую жизнь пошла с памятью о прошлой жизни в виде боли в спине.

После этого осознания участница сказала, что и правда, когда сердилась, боль становилась заметно сильнее. И приняла решение прекращать сердиться на окружающих.

История вторая. Смелость.

Вижу, как цепляюсь пальцами за камень. Скалистая местность. А, это высокий берег реки. Я забираюсь на не очень высокую скалу, выглядываю. Мне 16 лет. Я мальчик. Федор зовут. Живу с партизанами. У меня есть семья, отец на фронте, мама и еще несколько братьев-сестер дома. Я убежал воевать. И моя задача — разведка. Я вижу орудия, солдат. И легко так запоминаю все! Вот бы в этой жизни такую память! Возвращаюсь и докладываю партизанам. Мы готовим план диверсии. Потом вижу себя ночью. Мы приближаемся к нескольким орудиям. Там охрана. Их мало. Про партизан тут пока не слышали. Поэтому охрану убивают быстро и тихо. Я в этом не участвую. Моя задача наблюдать за окружающим пространством. Смотреть вокруг. После чего с двумя партизанами одно орудие мы откатываем по полю к лесу. Остальные что-то делают у других орудий. Потом раздаются взрывы. Уходим в лес. С одним орудием.

Я пережил войну. Там было много событий. Я участвовал во взрывах немецкого транспорта, взрывал мосты. Так и партизанил до конца войны. Но после войны стал много пить. И умер довольно рано. Жил в деревне, это, наверное, спасало какое-то время. Потому что работа в поле, уборка, хоть как-то удерживали от пьянства. Успел жениться. Был сын. Но мне было очень скучно. Не хватало адреналина. Кстати в этой жизни тоже есть такая черта. Теперь я понимаю, что моя задача не скатываться во вредные привычки и не портить отношения с близкими людьми, а справляться. Направлять энергию в мирное русло.

История третья. Другая сторона баррикад.

Ох, ничего себе! Я вижу на себе немецкую форму. Что это такое? А можно какую-то другую жизнь посмотреть? Или ладно. Вдруг что-то полезное пойму? Может я разведчик поэтому в чужой форме? Нет. Я какой-то солдат из гитлеровской армии. У меня абсолютная убежденность в том, что немецкая политика правильная. Точнее это даже не те слова. Убежденность требует какой-то аргументации, объяснений. А я не могу объяснить почему уничтожать другие народы правильно. Мне этого не нужно. Я просто такой. Вот никто же не объясняет почему нужно дышать. Просто все дышат. И знают, что воздух жизненно необходим. Так и я там — я просто знаю, что необходимо уничтожить врагов. Без всякой дополнительной аргументации.

Моя жизнь печальна. Я попал в плен. Жил в бараках. Очень хотел вернуться в Германию. Не скажу, что в плену относились плохо. Про себя думал, что русские действительно отсталые, если к врагу у них такое снисхождение. (Кошмар, неужели это я был. Если бы хотел не мог бы придумать такого!) Через некоторое время моя убежденность пошатнулась. И этого-то я не выдержал. У меня чувство, что изнутри взрываюсь. Что-то происходит со мной. Я вдруг понимаю, что мои убеждения были ужасны. Что тут такие же люди. Откуда появились такие мысли — не понял. Но этого и не смог пережить. Мой разум не был готов принять те чувства и новые появившиеся мысли об этой жизни. Умер. Просто упал и умер на месте.

Очень стало спокойно. Мне теперь гораздо легче и вспоминать. Оказывается я пришел в ту жизнь, чтобы научиться принимать другое мировоззрение. И это удалось сделать только таким резким образом. Иначе не получалось. В Мире Душ мне стало ясно, что я все-таки не до конца справился, т. к. разум продолжил очень сильно сопротивляться новым человеческим чувствам.

В этой жизни одной из моих задач является умение принятия совершенно другого мнения. Моя душа намеренно выбрала воплощение в той стране, с которой я воевал, чтобы научиться этому лучше. И теперь понимаю, почему мне это трудно дается. Где-то внутри держится убежденность, что я прав и мне не нужно ничего объяснять другим людям, поскольку это и так ясно. Меня даже за глаза называть стали «вечно правый». Случайно узнал.

Через некоторое время участник сеанса рассказал, что это погружение очень помогло ему наладить отношения с окружающими. Он выяснил, что во время дискуссий его оппоненты замолкали не потому что считали правым, а потому что проще было сделать что-то без него или за его спиной. Не для того, чтобы что-то испортить, а просто так легче. Никаких споров с «вечно правым». А он и не замечал за собой черты, которая отпугивала людей. Сказал, что дела стало вести легче.

История четвертая. Все так, как должно быть.

Вижу себя стреляющей из автомата. Я — девушка. И это война. Идет бой. У меня песок скрипит на зубах. Во рту пересохло. Мыслей никаких. Полнейшая сосредоточенность на бое. Дальше вижу, что бой кончился. Непонятно как-то. Просто стрельба закончилась. Вдали где-то еще слышны выстрелы. А тут — тихо. Я наклоняюсь над солдатом. Понимаю, что из его автомата стреляла. Его убили. У меня нет особых эмоций. Убивают каждый день. Тут фронт. Я медик. Обхожу других лежащих. Ищу живых. Нахожу и начинаю их подтаскивать к навесу. Над окопом навес такой. Там еще есть, кто мне помогает. Перевязываю раны. Успокаиваю. Вижу нескольких человек, про которых каким-то образом знаю, что они умрут. Но стараюсь их успокоить тоже хоть как-то. Я медсестра. Есть врач. Мужчина. Очень жесткий по характеру. Я его не то что боюсь. Но ему достаточно глянуть на меня, чтобы я прекращала разговоры и начинала действовать быстрее. Внутри понимаю, врач и должен быть таким. Он так спасет гораздо больше жизней. И все-таки стараюсь поддержать раненых, когда получается.

Странно. Идет война, а на душе у меня как-то мирно что-ли. Не понимаю своего состояния, я даже фильмы про войну смотреть не могу. Мне страшно было, когда я увидела, что пришла жизнь про войну. Как же это так спокойно можно?

Ой, я над этим навесом. Вишу в воздухе. Что-то случилось. Взрыв видимо. Вижу дым. И меня сразу что-то утягивает наверх.

Теперь мне понятно мое спокойствие. Я уже много жизней врачую. И для меня та жизнь — исполнение обязанности души в сложный человеческий период. Именно в сложный период я пришла на землю, чтобы помогать. В этом была задача жизни. И даже не столько лечить, все-таки была медсестрой, а не врачом, вот именно душевно поддерживать. В этом основная задача. Я погибла в самом конце войны. То есть, та задача была исполнена.

Душа не планировала семью. И если бы я выжила, а такая возможность была, моя жизнь прошла бы так же. В работе медсестрой. Только я уже не особо кому смогла бы помочь. Насколько мне видно, альтернатива была — работа в психбольнице после фронта. Я помню, за несколько дней до гибели меня переводили в другое подразделение, и я ощущала, что там спокойнее. Но захотела остаться тут. Теперь понятно. Я просто на уровне души знала, что война почти закончилась. Будет мирная жизнь. Я помогла очень большому количеству людей. И могу возвращаться домой. Поэтому не захотела оставаться на земле. У меня был выбор, я его сделала. Все правильно.

Я и в этой жизни медик. Теперь понятная моя тяга к медицине и какая-то внутренняя, душевная уверенность в том, что я сделала в свое время верный выбор поступив в медицинский ВУЗ. Точнее даже выбора не было. Откуда-то я понимала, что пойду именно туда и стану врачом. Приятно осознавать, что моя жизнь соответствует моей душе. Очень люблю свою работу.

Читать еще:  Игровая зависимость – так дети ищут выход или выражают протест

22 июня 1941г. Кто и как узнал о начале войны. Воспоминания

22 июня, ровно в 4 утра
С того черного для нашего народа дня, когда нацистская Германия напала на Советский Союз, прошло 70 лет. Большинство из тех людей, которые помнят, как началась Великая Отечественная война, были тогда детьми. Мы попросили их поделиться своими воспоминаниями о 22 июня 1941 года

Война не была внезапной

Эдуард Агабеков, 86 лет: – В 1941 году мне было 16 лет. Известие о войне застало меня в Баку. О ее начале я узнал от друзей. Она не стала для меня неожиданностью. Ведь мы читали сводки и ожидали нечто подобное. Я очень хотел пойти, я жаждал защищать родину, но мне было всего 16, а потому я стал воспитанником общевойскового пехотного училища. А после я был призван в авиационную школу, после которой работал механиком. Всю войну я им на фронте и проработал.

Дочка знала, что отец не вернется

– Мне всего 5 лет было, а помню как сейчас. Мы жили в Кушве, всех мужчин сразу стали призывать, и моего папу в том числе. Папа обнял маму, они оба плакали, целовались… Я помню, как обхватила его за сапоги кирзовые и кричала: “Папка, не уходи! Тебя там убьют, убьют!” Когда он сел в поезд, мама взяла меня на руки, мы с ней обе рыдали, она сквозь слезы шептала: “Помаши папе…” Какое там, я так рыдала, пошевелить рукой не могла. Больше мы его не видели, нашего кормильца.

Это фото сделано незадолго до войны. Дина Белых в белом бантике сидит на коленях у мамы. Дина Николаевна Белых видела своего отца в последний раз 70 лет назад, 22 июня 1941 года

По ночам ждали повестки

Лидия Шаблова, 85 лет: – Мы драли дранку во дворе, чтобы покрыть крышу. Окно кухни было открыто, и мы услышали, как по радио объявили, что началась война. Отец замер. У него опустились руки: “Крышу, видимо, уже не доделаем. ” С этого дня мы каждую ночь ждали повестки. Отца забрали в октябре.


В июне 41-го Лидии Шаблова было 15 лет

22 июня в лагере устроили костер

О том, что на Советский Союз напала Германия, Мария Макаровна Карлашова узнала только через сутки после начала войны.
– Мы были на Дальнем Востоке. В это время я была вожатой в пионерском лагере, – вспоминает Мария Макаровна. – Был костер. Кончалась первая смена. Утром нас начальник лагеря поднял и сообщил, что началась война. Жизнь перестраивалась на военный лад быстро. Копали укрепления, занимались подготовкой. Мы ждали, что начнется война с Китаем или с Японией. А у нас приграничная полоса – 60 км от границы. Но детей – 400 человек – во вторую смену нам привезли. И в августе столько же детей приехало.

Последняя спокойная ночь

Клавдия Базилевич, 80 лет: – Когда по радио объявили о войне, мне стало плохо. Соседка сказала маме: “Посмотри на Клаву, она побледнела вся!” За ужином все молчали. Эта ночь стала последней, когда я спокойно спала, потому что назавтра нас стали бомбить.

Клаве Базилевич в 41-м было 10 лет

Появилось чувство некой настороженности

Дмитрия Савельева война настигла в Новокузнецке: – Мы собрались у столбов с громкоговорителями. Внимательно слушали речь Молотова. У многих возникло чувство некой настороженности. После этого стали пустеть улицы, через некоторое время в магазинах исчезли продукты. Их не скупили – просто поставка сократилась. Люди были не испуганы, а, скорее, сосредоточены, делали все, что им говорило правительство. Была такая мобилизация на труд. Работали беспрекословно, дисциплина ужесточилась. Учиться мы начинали поздно, заканчивали рано и все свободное время трудились на полях.

По селу ползли слухи, что война будет долгой

Когда началась война, 17-летний Зуфар Гильманов был старшим мужчиной в семье – его отец умер молодым. – Я жил в деревне Бекеево, которая находится в Башкортостане. Радио у нас дома не было, а потому о начале войны я узнал у лавки (центрального магазина), куда позвали всех сельчан. После слов диктора все были в шоке, новость была очень неожиданной. Началась паника. Почти все побежали в магазин – запасаться спичками, солью. Начались разговоры о том кого заберут, кого не заберут на войну. Люди боялись, потому что по деревне очень быстро распространились слухи о том, что война будет долгой. В итоге почти всех забрали на войну. Я боялся, что меня тоже заберут. Переживал не за себя, а за двух братишек и сестренок. Мы остались сиротами – я был самым старшим. Надо было кормить семью. В итоге меня инвалида со сломанной рукой не забрали. Всю войну проработал учетчиком.

Мама прикрывала своим телом

В июне 41-го 16-летняя Алевтина Котик жила с родителями и младшим братом в Литве.

– Бомбежка началась в четыре часа утра. Я проснулась от того, что ударилась головой о кровать – земля содрогалась от падающих бомб. Я побежала к родителям. Папа сказал: «Война началась. Надо убираться отсюда!» Мы не знали с кем началась война, мы не думали об этом, было просто очень страшно. Папа был военный, а потому он смог вызвать для нас машину, которая довезла нас железнодорожного вокзала. С собой взяли только одежду. Вся мебель и домашняя утварь остались. Сначала мы ехали на товарном поезде. Помню как мама прикрывала меня и братика своим телом, потом пересели в пассажирский поезд. О том, что война с Германией узнали где-то часов в 12 дня от встречных людей. У города Шауляй мы увидели большое количество раненых, носилки, медиков. Наш путь лежал в Молдавскую СССР, где мы и основались до приезда в Москву.

А первый день войны стал последним, когда мы видели папу живым. Он погиб на фронте.

Все были уверены в победе

Десятилетнюю Нинель Карпову война застала в Харовске – райцентре Вологодской области:
– Сообщение о начале войны мы слушали из репродуктора на Доме обороны. Там толпилось много людей.

Я не расстроилась, наоборот загордилась: мой отец будет защищать Родину. Ведь он у меня был военный. К тому же, они с мамой подали рапорт, чтобы их взяли на фронт (мама была медиком). Поэтому я должна была на зиму остаться учиться у бабушки с дедушкой, чему была очень рада. Но маму не взяли, а папу назначили начальником военного училища по подготовке младших офицеров.

Вообще, люди не испугались. Да, женщины, конечно, расстроились, плакали. Но паники не было. Все были уверены, что мы быстро победим немцев. Мужчины говорили: “Да немцы от нас драпать будут!”


Нинель Карпова

Метро стало убежищем

В первый день Великой Отечественной войны московский метрополитен был превращен в бомбоубежище.

На путях в тоннелях были настланы дощатые полы. На 20 станций завезли 4600 топчанов и 3800 детских кроваток. Оборудовали туалеты, установили питьевые фонтанчики. Только осенью 1941-го там находили убежище более 500 тыс. человек в сутки.

217 детей родились под землей в 1941 году.
В подземке работал 21 медпункт. За помощью туда обратились в 1941 году 70 тыс. человек. На станциях проводили киносеансы и выступления агитбригад, работали библиотеки. Была организована продажа молока и белого хлеба для детей.

У убежища был свой режим

Когда угроза бомбежек стала ежедневной, метро перевели на режим работы при котором с 18:00 поезда останавливали и внутрь проходили москвичи.

Горожане так привыкли к этому режиму, что за час-полтора до шести вечера перед дверьми метрополитена выстраивалась очередь из людей с чемоданами и узлами, желающих укрыться в безопасном месте.


Картинка кликабельна

Алевтина Николаевна Груздкова

Аля Груздкова начала работать на Уралмашзаводе ещё в 1939 году — несовершеннолетней. А после 18 лет, когда объявили мобилизацию, ушла на фронт. После Победы вернулась на завод. Там же познакомилась с мужем, тоже фронтовиком, дошедшим до Берлина, награждённым орденом Красного знамени. Вместе они прожили 63 года.

«В апреле 42-го я услышала, что девушек берут на оборону Москвы: Сталин издал указ — заменить красноармейцев на постах вокруг столицы девчонками. Некоторых мамы не отпустили на войну, а у меня мамы не было уже — и я не думала ни минуты. Поехала. Из цеха нас трое ушло.

Нашей задачей было запускать аэростаты для защиты Москвы от немецких налётов. Нас обучили всему: я хорошо стреляла из мелкокалиберной и боевой винтовок. Это для меня было несложно, а вот аэростатная часть — самая тяжёлая.

Немцы очень боялись летать над нами. Если аэростаты уже подняты в воздух на всю ночь, то все знали, что Москва надежно закрыта. Ни один летчик не полетит, когда аэростаты в воздухе. Их ведь нельзя облететь, даже зная, где они расположены. Посты стоят в шахматном порядке. Аэростат прикреплён к земле тросом, поэтому по ветру он может отклоняться в любую сторону. Аэростатов были тысячи и на разной высоте. Так что небо все закрыто.

Под Москвой, правда, были сильные шторма. Моя подруга Тося погибла во время шторма. Не успели девчонки тогда опустить аэростат. Их на высоту подняло, многие спрыгнули, только командир Тося осталась. Порыв ветра — и аэростат как мячик об землю, бах её! А там, словно нарочно, был огромный камень. Тосю сразу убило. Она награждена посмертно. Из трёх подруг по цеху вернулась я одна».

6. «Судьба человека», Михаил Шолохов

С началом войны жизнь главного героя полностью меняется. Он оставляет работу и семью и отправляется на фронт. Вскоре его берут в плен фашисты и отправляют в концлагерь. Лишь чудом военному удаётся выжить и сбежать. Но тяготы преследуют его даже по возвращении домой.

Книга основана на судьбе реального человека, которого встретил Шолохов. Писатель настолько проникся историей, что решил посвятить ей своё произведение.

Читать еще:  Вход Господень во Иерусалим: Грустный праздник

7. «У войны не женское лицо», Светлана Алексиевич

Нобелевский лауреат Светлана Алексиевич собрала в своей книге истории девушек и женщин, прошедших войну. Они отправлялись на фронт, укрепляли тыл, боролись с врагом и переносили нечеловеческие условия.

Книга отражает одну простую мысль: в войне нет ничего естественного. Вокруг только боль, страх, слёзы и грязь. А в головах людей лишь одна надежда и мечта — выжить.

Несколько лет назад собирал материал об Уфе, Башкирии военной поры, в том числе, воспоминания о первых днях войны – хотелось понять, как люди воспринимали происходящие, что чувствовали. Некоторые свидетельства приведу.

Вот одно из них: “Воскресный день двадцать второго июня многие работники завода проводили на природе. Я, Геннадий Давыдов, с женой поехал речным трамваем вверх по Белой на пляж, любимое место отдыха уфимцев. В двенадцать часов дня проходим по деревне. Смотрим, колхозники идут с поля, собираются группами, о чем-то спорят. Лица у всех хмурые, говорят про какую-то беду. Подумали, сначала, что в деревне случился пожар, но от них я узнал, что началась война”.

Из воспоминаний Аи Гизатуллиной: “Отчетливо помню день двадцать второго июня. Он был солнечный, теплый. Меня послали в магазин. Тогда мы жили на улице Новомостовой в Уфе. В магазине вовсю говорили о войне. Я тут же побежала домой. И застала ребят нашего двора. В комнате, где висела большая карта, они о чем-то шумно спорили.

Кажется, о том, что немцам не удастся глубоко проникнуть в пределы нашей страны… Кто-то даже объяснял, какими станут ответные действия Красной Армии и водил пальцем по Европе. Так ворвалась в нашу жизнь война”.

Одному из уфимцев запомнился разговор во дворе, услышанный через открытое окошко.

— Ну что там слышно нового? — спрашивает дворник соседку.

— Да вот, бутыль с керосином разбила.

— Да нет, я про войну.

— Ты что, не знаешь? Час назад сказали, что немец на нас пошел. Бомбит наши города…

Многие вспоминают толпы людей перед уличными репродукторами, которые с напряженным вниманием вслушиваются в слова слегка заикающегося Молотова. А некоторым из слушавших его тогда показалось, что он не столько заикается, сколько удивляется тем вещам, которые раскрылись перед ним только что.

Председатель одного из колхозов Матраевского района в первый же день войны собрал митинг и произнес речь. Односельчанам особенно запомнилась одна фраза: “В Петров день, товарищи, в Берлине будем чай пить!”

“…Двадцать первого июня в Белебеевском педагогическом училище состоялся выпускной вечер, — вспоминал один из партийных руководителей республики Тагир Ахунзянов, — мы, еще осенью прошлого года направленные в школы на долгосрочную педпрактику (в связи с финским конфликтом и надвигающейся опасностью большой войны многие учителя были призваны в армию), получили документы о завершении учебы и, как принято в таких случаях, всю ночь весело гуляли по улицам города. Жил я тогда на квартире у одной тетушки.

Когда я вернулся, она с беспокойством сказала: «Смотри, времени-то сколько?» Ходики показывали четыре часа. А через два часа, в четыре по московскому времени, немцы начали бомбить наши города, лавиной бросились на нашу землю.

Выходит, в учительском звании мирного времени я пробыл всего два часа, да и то ночью… Днем, когда Молотов объявил о начале войны, мы, группа выпускников, пошли в военкомат: немедленно отправьте нас на фронт! Но нам приказали разъехаться по своим районам…”

Роза Ахтямова, работавшая в годы войны сначала медсестрой в военном госпитале, а затем добровольцем ушедшая на фронт, вспоминает: “Помню, на поле еще не высохла роса, мы пошли полоть сорняки. Позади — детство и год усердной учебы в педагогическом техникуме, впереди — счастливая молодость.

Возвращались с работы на закате солнца. Устали, но пели веселые песни. Как только подошли к деревне, нас остановили и упрекнули, что мы поем, когда нужно плакать. Так мы узнали о войне. Все пошло кувырком. Нас перевели в медицинское училище и учили по ускоренной программе. Отец ушел на фронт, два брата-близнеца тоже. Все трое погибли”.

Врач Екатерина Кадысева: “Был жаркий летний день, почти все горожане были на реке Белой. Вдруг, как гром среди ясного неба, прозвучал голос диктора, сообщившего, что в 14.00 по радио выступит нарком иностранных дел. Началась война. День померк, мы побежали в школу. Всех, кто пришел, собрали в спортивном зале.

Перед нами выступил директор, который сказал, что мы должны готовиться заменить старших. На следующий день весь наш класс отправился в Стерлитамакский зерносовхоз. Вставали с зарей и по утренней росе шли три километра. Работали на волокушах, а когда была скошена пшеница, нас перевели на ток веять зерно. Так прошло первое военное лето…”

Так всем и запомнилось это лето, разделенное надвое. Первый день войны изменил характер действий, поступков, мыслей, во временной протяженности стал не просто начальной точкой отсчета событий, но водоразделом, расколовшим жизнь на две несоединимые части — на ту, что была до войны, и на ту, что настала теперь.

Очевидцы вспоминают — в первые дни войны многие ожидали сообщений о нашем победоносном контрнаступлении — никак иначе быть не могло! Ждали вестей по радио, включали поверку временем, вестей же не было почти никаких. Что произошло? Ждали, когда же по радио выступит Он.

Радио же говорило о больших сражениях. Красная Армия вела непрерывные бои на сменяющих друг друга направлениях, причем каждое новое неизменно оказывалось восточней предыдущего. Читали речь Черчилля о нападении на Россию, опубликованную в газетах, и нисколько не верили в искренность английского премьера.

В сводках “От Советского Информбюро…” называлось количество подбитых вражеских танков и уничтоженных самолетов, рассказывалось о подвигах красноармейца, забросавшего гранатами взвод фашистов, или о пулеметчике, уничтожившем целую роту, но, что было особенно горько и необъяснимо, заканчивал сообщение диктор Левитан тем, что сдан врагу очередной советский город.

Все это вступало в противоречие с теми лозунгами, которые были у всех на слуху, со строчками из песен: “…если враг полезет к нам матерый, он будет бит повсюду и везде”, “…на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом”, “…врагу мы не позволим рыло сунуть в наш советский огород”.

Обстановка в тылу была не только тяжелой, но и неясной, трудно поддающейся пониманию. Объясняя причины войны, кто-то говорил, что немец Гесс, наверное, договорился с англичанами, которые согласились на мир за счет России, если немцы свергнут коммунизм. Но слишком многого, конечно, не говорили и сказать не могли — правительство, партийные органы объявили о борьбе с паникой и паникерами. Случалось, прямо в городских очередях производились аресты.

Многим в те дни казалось — если перебросить на фронт еще сколько-то танков, послать на немцев дополнительно еще сколько-то самолетов, выдвинуть на рубежи еще сколько то пушек, — то враг остановится. Но правда была проще и страшней. Страна оказалась не готова к затяжной войне не только по количеству и качеству вооружения, но сами люди не были настроены на долгую изнурительную войну. Все это пришлось делать в спешке, на ходу, содрогаясь от поражений на всех фронтах…

Из цикла «Я помню»

Железнов Николай Яковлевич, танкист (книга «Я дрался на Т-34»):

Летом 1943 года армия сосредоточилась юго-западней Сухиничей. Вот тут я принял свой первый бой. Первый бой — он самый страшный. Меня иногда спрашивают: «Вы боялись?» Я скрывать не буду — я боялся. Страх появлялся перед атакой, когда включаешь переговорное устройство и ждешь команду: «Вперед. » Одному богу известно, что ждет тебя через пять-десять минут. Попадут в тебя или не попадут. Сейчас ты молодой, здоровый, и тебе хочется жить, а надо идти в атаку, где через несколько минут тебя может не стать! Нет, трусить, конечно, мы не трусили. Но каждый из нас боялся. А в атаке включалась какая-то неуловимая дополнительная сила, которая руководила тобой. Ты уже не человек, и по-человечески ни рассуждать, ни мыслить уже не можешь. Может быть, это-то и спасало.

Окишев Евгений Федорович, летчик:

Я оглянулся и увидел, что за мной гонятся штук шесть «мессеров» и по мне лупят. У меня задымилась плоскость, но высота была метров пятьсот, и я решил уйти от них на пикировании и при этом на скольжении сорвать пламя. Я так и сделал, и вроде от них оторвался, потому что немцев за мной уже не было, они, видно, подумали, что я тоже сбит, и бросили меня. Но только я выровнял машину, как почти сразу появилось пламя, причем еще более сильное, чем было поначалу. Я совершенно точно знал, что это наша территория, поэтому и решил срочно идти на посадку.

Войцехович Владимир Викторович, истребительный батальон:

А потом был наш первый бой. Где-то в начале июля мы охраняли какой-то мост через реку, и немцы сбросили десант из 25 человек, чтобы его захватить. А нас было 120 человек, причем мы видели, как они выпрыгивали, как спускались, но наш старший лейтенант запретил нам стрелять, пока они были в воздухе, видите ли, по какой-то конвенции это запрещено. А ведь мы легко могли перестрелять парашютистов в воздухе, но проявили гуманность, ведь тогда мы еще не знали, какие звери на нас напали. Потом их окружили, и начался бой. Мы только убитыми потеряли 12 человек. Но девятнадцать десантников мы уничтожили, а шестерых взяли в плен. Вели они себя крайне вызывающе и нагло. Кричали «хайль Гитлер!» и выбрасывали руку в приветствии. А их не то что не расстреляли за это, но даже ни разу не ударили, просто передали воинской части. Вообще за всю войну я ни разу не видел, чтобы к пленным применялось какое-то насилие или, тем более, чтобы их убивали.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector