1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Алтай воистину прекрасен исполненный вечной новизны чивилихин. Священный Алтай – центр мироздания

Алтай воистину прекрасен исполненный вечной новизны чивилихин. Священный Алтай – центр мироздания

Романтика есть в постоянстве.

Романтика в верности есть.

В Севастополе, городе, овеянном героическими легендами, есть немало памятников морякам, защищавшим отечество свое и в далеком прошлом, и в суровые годы, которые никогда не исчезнут из памяти нашей, – в годы Великой Отечественной войны. На одном из памятников русским флотоводцам высечена надпись: «Потомству в пример». Торжественные слова, не теряющие за своей краткостью большой силы выразительности. И задуматься над ними, вероятно, стоит не только морякам, часто останавливающимся у памятника, но и писателям, чьи герои должны волновать душу, сердце и звать к подвигам, к мечте, становящейся с их помощью явью.

Литература и жизнь, писатель и время… Сопряженность этих понятий очевидна, без нее не мыслим себе творчества писателя, не мыслим художнического проникновения в характеры и сердца наших современников, чьи дела прославили землю невиданным размахом созидания нового мира. Словосочетания эти стали привычными, жизненно убедительными. Но такая привычность отнюдь не умаляет обаяния подлинности, присущей каждому талантливому произведению, накрепко связанному с жизнью.

Передо мной подшивка «Комсомольской правды» за несколько месяцев 1958 года. На газетных полосах – молодые лица разведчиков будущего, строителей Кедрограда. Это студенты-ленинградцы, будущие лесоводы и охотоведы, вчерашние школьники, которых мечта привела в далекую тайгу встать на защиту богатств Сибири – сибирского кедра, мечта создать город, который потом и получил название Кедроград. Задача была по плечу очень сильным духом, физически закаленным людям, закаленным не в туристских походах, а во встречах с суровой тайгой. А перемежая эти письма, публиковались статьи молодого тогда журналиста Владимира Чивилихина в защиту сибирского кедра и его хранителей, статьи с большим зарядом жизненности, проникнутые той же верой в мечту комсомольцев, как и их письма.

Статьи журналиста – это боевая наступательная публицистика, возникающая из активного творческого вмешательства в действительность. Действенность такой публицистики, как говорил Горький, «не в фиксации фактов, а в раскрытии мотивов фактов».

Сейчас, когда Владимир Чивилихин уже создал и отличную публицистическую книгу «Любит ли она тебя?», и завоевавшие большую популярность повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Над уровнем моря», «Елки-моталки», «Пестрый камень», «Здравствуйте, мама!», и целый ряд других, можно сказать и об отличительной черте его ранних выступлений. В советскую литературу последних пятнадцати лет он вошел как писатель активного поиска и постижения героев современности, как писатель-борец за гражданское и личное счастье этих героев. Не случайно эпиграфом к повести «Шуми, тайга, шуми!», которая печаталась в феврале 1960 года в «Комсомольской правде», Чивилихин взял стихи Александра Грина:

Нелегко пришлось разыскивать свою мечту самому Владимиру Чивилихину, Он родился в 1928 году в городе Мариинске Кемеровской области, но родиной своей считает станцию Тайга, куда семья переехала вскоре после его рождения. В маленьком городке жила большая семья железнодорожника Чивилихина. На детские годы Владимира пало немало забот. В 1937 году трагически, на работе, погиб отец – попал под поезд. Мать, простая неграмотная женщина, осталась с пятью детьми. Поистине надо обладать глубокой, преданной душой и нравственной силой русской женщины, чтобы не растеряться, не оробеть перед жизненными невзгодами, суметь поставить ребят на ноги. Тринадцати лет будущий писатель уже закончил семь классов школы и пошел работать учеником слесаря в депо, где когда-то трудился отец. Затем он поступил в железнодорожный техникум, но работу в депо не оставил: каждое лето, чтобы помочь семье, Чивилихин работал слесарем, кочегаром или токарем (не потому ли так правдивы и ярки страницы его произведений о рабочих?). Закончен техникум – и снова депо, сначала на Урале, потом на Украине. Три года отдано железной дороге, но уже рождалась и грела душу другая мечта.

Начало творческого пути писателя критики обычно связывают с появлением в печати его первых рассказов, повестей, выходом книги. Владимир Чивилихин считает началом своей журналистской дороги рабкоровские заметки, статьи. Вероятно, это так и было. Дотошность, одержимость журналиста, которые вели писателя крутыми тропами Алтая, помогали в борьбе за сохранение богатств Сибири и его жемчужины – Байкала, заставившие Чивилихина написать страстную публицистическую книгу «Любит ли она тебя?», начали проявляться уже в скромных заметках рабочего депо и преподавателя техникума. От этих заметок и начался его путь в литературу. Много бессонных ночей пришлось провести ему, человеку с техническим образованием, чтобы подготовиться на журналистский факультет МГУ. А потом В. Чивилихин прошел хорошую школу журналиста, работая в «Комсомольской правде».

После написания статей Чивилихин обычно вместе со своими героями продолжал начатое ими дело. Поэтому и родился цикл статей о Кедрограде: «Месяц в Кедрограде» и книга «Шуми, тайга, шуми!». Его книги, подобно поэме А. Прокофьева «Приглашение к путешествию», звали молодых читателей в далекую дорогу, в путь.

Можно по-разному судить о первых повестях Чивилихина и по-разному их оценивать. Но уже после появления первых произведений было ясно: в литературу пришел художник, чье творческое упорство внушало веру в его писательское будущее.

В мае 1966 года ЦК ВЛКСМ принял постановление о ежегодном присуждении премии комсомола в день рождения комсомольской организации. Первой премии были удостоены: Н. Островский, В. Жалакявичюс, В. Чивилихин, А. Пахмутова, Н. Думбадзе.

В. Чивилихину премия была присуждена за повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову» и «Елки-моталки».

Книги Чивилихина написаны под влиянием любви писателя к родным сибирским и алтайским краям. Познакомимся с его собственным признанием: «Сибирь… Несметные богатства, сильные характеры, средоточие экономических, научных, моральных проблем, ясно слышные шаги будущего, край, которому суждено, как сказал Радищев, „…сыграть великую роль в летописях мира“. Я знаю, что Сибири, когда она развернется вовсю, хватит, чтобы наделить счастьем каждого; она, моя родимая сторонушка, вплотную приблизит сообщество людей, в котором всем будет хорошо…» Чивилихин дальше пишет, что каждую осень неизменно им овладевает особая болезнь «сибирка», которая тянет его в родные края.

Такое пристрастие к родным краям не случайно для творчества многих наших писателей, у которых есть своя «сибирка», неизменно влекущая их к себе. У Г. Маркова, например, это тоже Сибирь, Алтай. Донские места славят М. Шолохов, В. Закруткин и Л. Калинин. Металлурги Донбасса и Таганрога – неизменные герои произведений В. Попова, молодая поэтесса Ольга Фокина, создавая стихи о разнотравье Вологодчины, всегда с любовью пишет о людях этого края. Можно долго продолжать это перечисление, чтобы сделать такой вывод: пристрастие литератора, в лучшем смысле этого слова, заражает и читателя; уверенность писателя, чувствующего себя надежно в родных краях, заставляет и читателя поверить ему. Многочисленные читатели Чивилихина верят ему и любят его за острое чувство современности, за героев, в которых всегда чувствуешь «душу живу» и самого их создателя.

Серебряные рельсы (сборник) — Чивилихин Владимир Алексеевич

Статьи журналиста – это боевая наступательная публицистика, возникающая из активного творческого вмешательства в действительность. Действенность такой публицистики, как говорил Горький, «не в фиксации фактов, а в раскрытии мотивов фактов».

Сейчас, когда Владимир Чивилихин уже создал и отличную публицистическую книгу «Любит ли она тебя?», и завоевавшие большую популярность повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Над уровнем моря», «Елки-моталки», «Пестрый камень», «Здравствуйте, мама!», и целый ряд других, можно сказать и об отличительной черте его ранних выступлений. В советскую литературу последних пятнадцати лет он вошел как писатель активного поиска и постижения героев современности, как писатель-борец за гражданское и личное счастье этих героев. Не случайно эпиграфом к повести «Шуми, тайга, шуми!», которая печаталась в феврале 1960 года в «Комсомольской правде», Чивилихин взял стихи Александра Грина:

Нелегко пришлось разыскивать свою мечту самому Владимиру Чивилихину, Он родился в 1928 году в городе Мариинске Кемеровской области, но родиной своей считает станцию Тайга, куда семья переехала вскоре после его рождения. В маленьком городке жила большая семья железнодорожника Чивилихина. На детские годы Владимира пало немало забот. В 1937 году трагически, на работе, погиб отец – попал под поезд. Мать, простая неграмотная женщина, осталась с пятью детьми. Поистине надо обладать глубокой, преданной душой и нравственной силой русской женщины, чтобы не растеряться, не оробеть перед жизненными невзгодами, суметь поставить ребят на ноги. Тринадцати лет будущий писатель уже закончил семь классов школы и пошел работать учеником слесаря в депо, где когда-то трудился отец. Затем он поступил в железнодорожный техникум, но работу в депо не оставил: каждое лето, чтобы помочь семье, Чивилихин работал слесарем, кочегаром или токарем (не потому ли так правдивы и ярки страницы его произведений о рабочих?). Закончен техникум – и снова депо, сначала на Урале, потом на Украине. Три года отдано железной дороге, но уже рождалась и грела душу другая мечта.

Начало творческого пути писателя критики обычно связывают с появлением в печати его первых рассказов, повестей, выходом книги. Владимир Чивилихин считает началом своей журналистской дороги рабкоровские заметки, статьи. Вероятно, это так и было. Дотошность, одержимость журналиста, которые вели писателя крутыми тропами Алтая, помогали в борьбе за сохранение богатств Сибири и его жемчужины – Байкала, заставившие Чивилихина написать страстную публицистическую книгу «Любит ли она тебя?», начали проявляться уже в скромных заметках рабочего депо и преподавателя техникума. От этих заметок и начался его путь в литературу. Много бессонных ночей пришлось провести ему, человеку с техническим образованием, чтобы подготовиться на журналистский факультет МГУ. А потом В. Чивилихин прошел хорошую школу журналиста, работая в «Комсомольской правде».

После написания статей Чивилихин обычно вместе со своими героями продолжал начатое ими дело. Поэтому и родился цикл статей о Кедрограде: «Месяц в Кедрограде» и книга «Шуми, тайга, шуми!». Его книги, подобно поэме А. Прокофьева «Приглашение к путешествию», звали молодых читателей в далекую дорогу, в путь.

Можно по-разному судить о первых повестях Чивилихина и по-разному их оценивать. Но уже после появления первых произведений было ясно: в литературу пришел художник, чье творческое упорство внушало веру в его писательское будущее.

В мае 1966 года ЦК ВЛКСМ принял постановление о ежегодном присуждении премии комсомола в день рождения комсомольской организации. Первой премии были удостоены: Н. Островский, В. Жалакявичюс, В. Чивилихин, А. Пахмутова, Н. Думбадзе.

Читать еще:  Всегда ли первое впечатление обманчиво? Первое впечатление обманчиво. Восприятие человека: правда и вымысел Обманчивое впечатление

В. Чивилихину премия была присуждена за повести «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову» и «Елки-моталки».

Книги Чивилихина написаны под влиянием любви писателя к родным сибирским и алтайским краям. Познакомимся с его собственным признанием: «Сибирь… Несметные богатства, сильные характеры, средоточие экономических, научных, моральных проблем, ясно слышные шаги будущего, край, которому суждено, как сказал Радищев, „…сыграть великую роль в летописях мира“. Я знаю, что Сибири, когда она развернется вовсю, хватит, чтобы наделить счастьем каждого; она, моя родимая сторонушка, вплотную приблизит сообщество людей, в котором всем будет хорошо…» Чивилихин дальше пишет, что каждую осень неизменно им овладевает особая болезнь «сибирка», которая тянет его в родные края.

Такое пристрастие к родным краям не случайно для творчества многих наших писателей, у которых есть своя «сибирка», неизменно влекущая их к себе. У Г. Маркова, например, это тоже Сибирь, Алтай. Донские места славят М. Шолохов, В. Закруткин и Л. Калинин. Металлурги Донбасса и Таганрога – неизменные герои произведений В. Попова, молодая поэтесса Ольга Фокина, создавая стихи о разнотравье Вологодчины, всегда с любовью пишет о людях этого края. Можно долго продолжать это перечисление, чтобы сделать такой вывод: пристрастие литератора, в лучшем смысле этого слова, заражает и читателя; уверенность писателя, чувствующего себя надежно в родных краях, заставляет и читателя поверить ему. Многочисленные читатели Чивилихина верят ему и любят его за острое чувство современности, за героев, в которых всегда чувствуешь «душу живу» и самого их создателя.

Герои-романтики не громкими словами, а громкими делами славят землю, которую они «пересотворяют»:

Это пишет Эдуард Межелайтис в поэме «Человек», удостоенной Ленинской премии. В поэме выражена тенденция, характерная для многих наших писателей. Герой-преобразователь, дерзновенный мечтатель и в то же время простой, скромный человек – в центре их произведений. Таким мы видим его и в произведениях Владимира Чивилихина. Например, в его повести «Серебряные рельсы».

После выхода этой повести автор стал получать письма от многочисленных своих читателей. Вот что, например, пишет Ю. Иванов, инженер-геолог, такой же изыскатель, как и герой повести: «Один экземпляр книги я привез из Новосибирска в центр Восточных Саян, где работал наш небольшой изыскательский отряд. И хотя последние пятнадцать километров до лагеря надо было идти пешком и на счету оказывался каждый килограмм груза, я не задумываясь захватил ее с собой. В тайге книгу ждали читатели и продолжатели дела тех, о ком написана повесть. Уже в первый вечер, сгрудившись всем отрядом у керосиновой лампы в палатке, мы читали книгу. Книгу о мужестве. Книгу о нас самих… Как и мы, герои ее были из проектно-изыскательского института Сибгипротранса. Отсюда в суровую зиму 1942 года отправилась экспедиция искать по заданию Родины путь в Саянах для новой магистрали Абакан – Тайшет».

У коммуниста Александра Кошурникова в экспедиции помощников было только двое – комсомольцы Алексей Журавлев и Костя Стофато. Изыскатели погибли, но их имена навсегда остались в памяти людей: на стальной магистрали Абакан – Тайшет есть три станции: Кошурниково, Журавлево, Стофато. Их подвиг останется навсегда и в сердцах читателей, взволнованно, мужественно и просто рассказал о нем Владимир Чивилихин. В основу его повести положен дневник Александра Кошурникова. Этот дневник был найден на дне реки Казыр через год после гибели экспедиции.

Владимир Чивилихин — Елки-моталки

Владимир Чивилихин — Елки-моталки краткое содержание

Елки-моталки читать онлайн бесплатно

Следователь. Вы давно знаете обвиняемого?

— А я его не виню.

Следователь. Свидетельница Передовая, отвечайте, пожалуйста, на вопрос. Давно его знаете?

— Как будто всю жизнь.

Следователь. А точнее?

Следователь. Где вы с ним познакомились?

— В Чертовом бучиле. Только зачем это вам?

— Под Байденовом. Жигановского района.

Следователь. Чертово бучило — это что? Населенный пункт?

Следователь. Болото, что ли?

Сейчас Родион прыгнет в пустоту и полетит — глазами к лесному пожару, не дыша, ни о чем не думая, затягивая до последнего эти бесценные, лишь ему принадлежащие секунды.

— Давай! — прошевелил губами летчик-наблюдатель. Его не было слышно, потому что самолет вбирал в себя тарахтенье и гулы мотора, от этого сам гудел и тарахтел — особенно-то не разговоришься.

— Не снижайся ко мне, чтоб захода не терять! — крикнул Родион и увидел, что Руцких кивнул.

Пропела сигнальная сирена, ветер толкнулся в самолет, забился, зашумел в синем проеме. Родион, чувствуя, как тяжелеет сердце, замер над бездной, глубоко вдохнул тугой воздух, в который вплетались ароматные бензинные струйки, и, чуть толкнувшись ногами, повалился вперед.

Он шел к земле, как ястреб, — головой. Глаза его были широко раскрыты, локти прижаты. Родион знал, что через несколько секунд начнет переворачиваться на спину, если не раскинет руки или не вырвет кольцо, но эти мгновения он хотел взять полной мерой. Сияло высокое негреющее солнце, пел воздух, медленно, смещаясь, плыла внизу осенняя желто-зеленая тайга, чернело пожарище меж рекой и болотом. Он не падал — летел легко и сладостно, как в сновидении.

Ну, вот и пора. Родион напружинился весь, чтобы заполнить лямки мускулами и смягчить рывок, не торопясь и не волнуясь, рванул кольцо. Полотно разом вытянуло, и купол наполнился с мягким и гулким хлопком. Дернуло.

Он вырулит сейчас прямо к болоту, на мелкий кустарник. Начал доить стропы, примеряясь к площадке, потом скрестил на свободных концах руки, повернул себя лицом к слабому ветру, еще раз оглядел пожар. Неужто огонь угнездится в торфянике и перехлестнет в эти леса неоглядные? Родион засек кордон лесника на другой стороне болота, развернулся, чтобы встретить землю ногами. Она приближалась, росла, но восходящие земные токи будто бы держали парашют. Еще казалось, что зеленое болото прогибается.

Пахнуло дымом. Родион схватился за полукольца, изготовился. Сейчас земля словно бетонная сделается, крепко ударит в ноги и позвоночник. Но Родион, хорошо чуя землю, за мгновенье до встречи с ней рвал полукольца на себя, и сила удара куда-то уходила.

Вот он, край болота. Трава зеленая. Вдруг прямо под ним блеснула темная вода, и сердце прыгнуло — зыбун! Рванул руками, запрокинул голову и последнее, что увидел, — полярное отверстие в куполе, голубой кругляшок неба. Родион весь, с головой, вошел в то, что должно было быть землей, вошел с хлюпом, но мягко, без удара, и понял, что конец, кранты, если сейчас его накроет парашютом. Начал бешено бить руками, однако ноги держало что-то вязкое — не то ил жидкий, не то мертвая трава. Вынырнул, раздул легкие воздухом и, охваченный острой радостью, увидел небо. Купол отнесло, положило на траву; он смялся, потерял форму, уже начал намокать. Утопит? Родион вытянул шею, огляделся, не переставая месить вокруг себя грязную воду. Ага, несколько стропов легло на куст багульника, у корня. Метров десять было до этого куста, а за ним такая же зеленая трава в воде, и только дальше, еще, пожалуй, на полдлину стропов, в ржавом, редеющем к зиме папоротнике, первая березка.

Березка эта была недосягаемой. Ноги держало плотно, и Родион боялся ими шевелить, загребал и загребал руками, надеясь на свою силу и зная, что устанет не скоро еще. Чуть слышным ветром переливало осоку вокруг, лопались у глаз большие мутные пузыри, пахло гнилым колодцем и падалью. На руки была вся надежда. Он вроде начал подаваться вперед, но тут же почувствовал, что его обжало и держит плотно, даже будто бы засасывает, а он, перемешивая болотную жижу под боками, лишь помогает этой вязкой силе. Начал быстро выбирать стропы одной рукой, спутал все в мокрый грязный клубок и никак не смог найти шнуры, что тянулись к багульнику. Где же они, эти проклятые стропы? Нашел. Уцепился обеими руками, осторожно подтянулся. Славно! Однако трясина, плотно охватившая его крупное тело, будто тоже собралась с силой, держала. А тут еще запасной парашют. Он, правда, был в водонепроницаемом ранце, но его мертво взяло внизу, и лямки мягко осаживали плечи. Врешь, елки-моталки! Теперь-то уж врешь! Родион потянул стропы, еще потянул и замер, тяжело дыша.

Надо было успокоиться, вот что. Донесся едва слышный рокот самолета. Ага, Платоныч, как договорились, решил раструсить ребят с того же захода. Три купола уже сносило по небу, и вот еще один комочек вывалился картошечкой. Санька Бирюзов, Копытин, Ванюшка, Серега — пожарники всегда садились у бортов самолета таким порядком. Нет, ребята не вдруг догадаются, что он пропадает по первому разряду. Тут уж надежда на Гуцких. Сейчас летнаб развернется, сбросит Прутовых, Митьку Зубата и остальных, а с грузового захода увидит, что у меня тут нелады.

Родион почуял, как холодна вода. Спецовку сразу пропитало насквозь, но холод подступил только сейчас, когда Родион присмирел. Ноги начали неметь, и руки тоже — стропы впились, перехватили кровь. Одно надо — вон ту березку повалить, иначе дело его табак. Пока Гуцких увидит, что он попал в беду, да пока вымпел ребятам сбросит. Добираться им сюда не меньше часа.

Вот сэкономили время, ничего не скажешь! Так доэкономишься. И какой тут, к черту, торф, в этом бучиле? Значит, огонь здесь не пройдет, на косогоре надо его держать.

Болото залило чистой водой свое тухлое нутро, однако едва заметно дышало, пузырилось вокруг шеи, перешевеливало траву. Как это он угодил в эту проклятую топь? И в Приморье прыгал, и в Якутии, и на Сахалине курильский бамбук тушил, встречались всякие болота, но в такой переплет Родион еще не попадал. Мысли вспыхивали и гасли, и неясно меж них текли слова, обращенные к Гуцких: «Неужели ты, Платоныч, с грузового захода не пройдешь надо мной? Давай сюда, сюда, летнаб! Погляди, я ведь не расстелил парашюта, — может, седая твоя фронтовая голова сообразит, что я пропадаю по первому разряду. «

Руки совсем затекли, и вода стояла под самыми ушами, леденила затылок. Еще попытать? Родион знал свою силу и чувствовал, что кое-что у него в руках еще есть. Есть! Задержал дыхание, потянул стропы до дрожи во всем теле и увидел, что куст — единственная его зацепка — подается, мягко приныривает. Нет, лучше уж не двигаться.

Пожар был рядом, однако не трещало пока и не ухало, шумело едва слышно, ровно — так доносит свои шорохи большая река. Из лесу плыл медленный серый дым. На болото он не садился, и у воды можно было дышать. И еще Родион подумал о том, что ему повезло: комаров уже нет — осень, а то они бы сейчас зажрали его насмерть. Усмехнулся в душе, подивился тому, что может в своем пиковом положении еще чему-то радоваться и даже усмехаться.

Читать еще:  Молитва да воскреснет бог на церковно славянском. Молитва честному и животворящему кресту

Родиона охватывал озноб. Холод подступил к груди, однако Родион надеялся на свое сердце, оно еще ни разу в жизни себя не выказывало. Где же Гуцких? Конечно, пока развернутся, пока туда-сюда.

Родион вздрогнул, вскинул голову. В лесу ломало сучья. Неужто пожар дополз? Еще какой-то звук, будто шарится огонь в продувах.

— Шалава! — услышал он вдруг мальчишеский голос. — У, шалава!

— Сюда! Эй, парень, сюда!

Родион понял, что спасен. По крайней мере, он уже не один. Мальчишка с кордона, видно. С Родионом не раз бывало близ деревень — не успевает он опуститься, как ребятня окружает. Расспрашивают, помогают с парашютом сладить, просят куда-нибудь и зачем-нибудь послать.

— Эй! — закричал он. — Я тут! Сюда!

Меж кустов показалась голова в кепке. Стоп, не баба ли? Точно. Вернее девчушка. На коне. В штанах, а сверх штанов юбка.

— Как тебя, дяденька, занесло сюда? — растягивая слова, спросила она.

— Топор есть? — Родион не очень-то надеялся на пигалицу. — Топор с тобой?

— Нету-у-у-у, — пропела она.

Он всегда прыгал с топором — это ничего, не мешает, Санька Бирюзов, тот даже с ружьем наловчился. Родион распутал правую руку, нащупал на поясе чехол и пряжку.

— Посторонись! — Он с силой швырнул топор на берег. Хлюпнуло там, и Родион испугался, не утопил ли он неразлучного своего дружка. — Нашла?

— Ну, — ответила она, и Родион обрадовался.

— Руби березку вон ту, видишь?

Она тюкать начала по березке. Задрожал, задергался вершинный лист у деревца. Родион увидел, что замахивается девчонка хорошо, по-мужичьи, и щепки полетели, Меж замахов она говорила нараспев:

3. 100 Владимир Алексеевич Чивилихин, Память

3.100 Владимир Алексеевич Чивилихин, Память

Владимир Алексеевич Чивилихин
(1928—1984)

Русский писатель, журналист, сотрудник газеты «Комсомольская правда», Владимир Алексеевич Чивилихин (1928—1984) известен многими своими страстными публицистическими статьями и книгами, посвященными природе и природоохране, удостоенными Государственной премии РСФСР («Живая сила», «Светлое око Сибири», «Земля в беде», «Шведские остановки» и др.), литературной критикой, а также повестями «Серебряные рельсы», «Про Клаву Иванову», «Елки-моталки», за которые он первый из русских писателей получил премию Ленинского комсомола.

Знаменитым сделала Чивилихина книга «Память» (1968—1984), удостоенная Государственной премии СССР, жанр которой сам писатель определил как роман-эссе.

Что останется от нас? В лучшем случае, памятники культуры да память о предках в будущих поколениях. Память принято называть благодарной, но к этому слову надо добавить еще одно — благородной. Благородно — когда потомки помнят своих художников и как куры не гребут на них и на памятники всякий мусор.

По мнению ряда литературоведов «Память» — не роман, а «эссеистика в чистом виде», но все же в литературном мире принято соглашаться прежде всего с мнением автора, и поскольку Чивилихин не раз называл свое детище «романом-эссе», назовем его так и мы. Справедливости ради стоит сказать, что «Память» причисляли также к историческим романам, романам-синтезам, историческим повествованиям эссеистического типа.

Этому произведению писатель посвятил всю свою жизнь. По собственному его признанию, начав зарождаться у него «с мимолетных воспоминаний о детстве, отрочестве и юности», «Память» вобрала все его «раздумья о прошлом, настоящем и будущем Родины».

Материалы к роману-эссе автор стал собирать еще в 1940-е гг., а с 1968 г. чуть ли не до последних дней занимался написанием этой книги.

Чивилихин был покорен грандиозностью своего замысла: «Работа моя разрастается, получается что-то невообразимо необычное для меня — чудовищно трудоемкое, обильное по материалу. Полез в домонгольскую Русь и даже доваряжскую — душа горит, сколько за два века наворочено предвзятого и ложного, используемого даже сегодня в целях борьбы с моим народом».

И в этой своей зачарованности писатель создал книгу, аналога которой не знает мировая литература.

«Память — это ничем не заменимый хлеб насущный, сегодняшний, без которого дети вырастут слабыми незнайками, неспособными достойно, мужественно встретить будущее», — лейтмотив этого произведения.

Отрывки из «Памяти» были напечатаны в 1977 г. в варшавском альманахе «Жице и мисл» и в 1978 г. в журнале «Наш современник».

В 1980 г. «Наш современник» опубликовал полностью вторую книгу «Памяти», а в 1983—84 — первую. «Память» тут же стала заметным, знаковым (к сожалению, не замеченным властями) явлением не только литературной, но и культурной жизни страны. Ею зачитывалась вся страна. Ведь масштабы Куликова поля и всей России были куда больше малогабаритных кухонь, на которых обсуждались произведения «самиздата». А поскольку Чивилихин писал только о людях несгибаемой воли и мужества, об истинных патриотах своего Отечества — не обывателях, а гражданах в самом высоком смысле этого слова, это не могло не вытеснить самым естественным образом из круга обсуждаемых лиц тех персон, которые, не являя из себя ничего, глумились над великими.

Писатель переработал и творчески освоил громадный объем фактического, документального материала, в т.ч. и обнаруженного им самим. Его труд, хоть и стал последним аккордом в великой отечественной романистике, не пропал — из этой книги современники узнали и узнают о России больше, чем из всех остальных книг, особенно сегодня, когда история и литература стала настолько ангажированными и продажными, что их уже на телешоу стали называть «дешевками». Даже на телевидении начали понимать, что историческими и литературными «бестселлерами» нельзя больше никого «купить».

По выходу книги очень многие филологи, историки и литераторы единодушно отметили, что в «Памяти» — «чудесный сплав высокой художественности с подлинной документальностью», что книга «стала величественным гимном народам — созидателям, исторический смысл существования которых не пожива за счет менее «пассионарных» соседей, а развитие собственной экономики, культуры, освоение природных богатств», что «она рождает законную гордость за наш великий народ, за его великую и древнюю историю» (В. Свининников).

Но, пожалуй, лучше всего к этой книге подойдут слова нашего великого историка В. Ключевского: «Изучая предков, узнаем самих себя, без знания истории мы должны признать себя случайностями, не знающими, как и зачем пришли в мир, как и для чего живем, как и к чему должны стремиться».

Пересказать книгу невозможно, да и незачем. Дабы не повторять узловых моментов нашей истории и биографий известных и неизвестных лиц, представленных в грандиозном труде Чивилихина, прочтите лучше о них сами.

Там найдете все, что угодно вашей душе — оригинальные взгляды писателя на авторство «Слова о полку Игореве» и на восстание декабристов 1825 г., трактат о «псах-рыцарях» и чингизидах (потомках Чингис-хана) и оду Евпатию Коловрату и защитникам Козельска, полемику с норманистами (сторонниками цивилизации Руси с Запада) и «евразийцами» (с Востока) и с ученым Л. Гумилевым.

Там масса интереснейших биографий декабристов (Н. Мозгалевский, П. Дунцов-Выгодовский, М. Лунин и др.), ученых (Ф. Цандер, Ю. Кондратюк, К. Циолковский, А. Чижевский, Г. Грумм-Гржимайло и др.), деятелей литературы, архитектуры, искусства (В. Соколовский, Н. Гоголь, А. Смирнова-Россет, П. Барановский и др.).

Экскурсы в историю писатель органично соединил с рассказом о подвиге советского народа в Великой Отечественной войне и с проблемами современности; поведал о себе и о своем жизненном пути, о своей семье и своих путешествиях.

В тексте масса интересных соображений по философским и этическим проблемам.

И при всем этом, описание — не мешанина шумов и барабанного боя, не конгломерат тяжелых разнородных материалов, а стройная воздушная композиция верных нот и пленительных мелодий, парадоксально сцементированная отточенной мыслью автора и его патриотической позицией. Для того чтобы ощутить градус повествования, достаточно привести короткий отрывок.

«Не перед камнем стою, а перед глубокой многовековой тайной! Победоносное степное войско было сковано железной цепью организации и послушания, умело применяло осадную технику, обладало огромным опытом штурма самых неприступных твердынь того времени. Во главе его стояли поседевшие в жестоких боях главнокомандующие. Сорок девять дней степное войско штурмовало деревянный лесной городок, семь недель не могло взять Козельск! По справедливости, Козельск должен был войти в анналы истории наравне с такими гигантами, как Троя и Верден, Смоленск и Севастополь, Брест и Сталинград».

Сегодняшние критики, замалчивая, извращая этот литературный памятник, договорились до того, что определили его жанр как «роман-донос». Можно им только посочувствовать: увы, словесный понос не лечится — со временем он только закрепляется.

Он весьма симптоматичен, этот «диагноз». Четверть века политической, бандитской и интеллектуальной вакханалии расшатали Россию настолько, что она при мнимой стабилизации ситуации оказалась на грани развала. Внутри страны и за кордоном много «патологоанатомов», деловито расчленивших Советский Союз. Теперь они точат ножи и на Россию.

Чивилихинская «Память» — серьезная помеха их замыслам. Оттого-то они изо всех сил пытаются очернить книгу, призывающую к единству России и ее народов, утверждающую невозможность их полноценного существования друг без друга либо угнетая друг друга.

Храни Господь этот труд, ставший заветом писателя — как по крохам собирать Державу, как не разбазарить народы и земли, как охранить и защитить достояние нашего многонационального общества!

Алтай воистину прекрасен исполненный вечной новизны чивилихин. Священный Алтай – центр мироздания

    • Главная
    • Жанры
    • Контакты

«В августе 1940 года наша экспедиция, пройдя на лодках верхнюю часть течения реки Пинеги, посетила село Усть-Выя. При осмотре берегов Выи и Пинеги было обнаружено, что силуэт шатровой церкви отсутствует… 0братившись к местным жителям (село Усть-Выя состоит из rpуппы деревень), мы узнали, что за год или два до нашего посещения замечательный шатровый памятник северного русского зодчества XVI в. был разобран, точнее, повален. Подойдя к местоположению этого памятника, мы обнаружили его развалины. На высоком берегу реки увидели массивные бревна, лежащие на земле в виде продолговатого штабеля. Обнаружили слинявшие изображения на досках и тяблах древнего иконостаса. Нам рассказали, что к самому верху шатра привязали канат, за который тянули. Так как повалить шатровый сруб, по-видимому, было делом нелегким, то пришлось призывать на помощь жителей соседней деревни. Общими усилиями памятник был повален и лег на землю… Посетив с.Верхняя Тойма, мы узнали, что Георгиевская шатровая церковь начала ХVII в. также назначена к разборке. Об этом нами была послана телеграмма в «Академию архитектуры».

— А на озере Вселуг, в Ширкбвом погосте-последний и единственный памятник неповторимого тверского архитектурного, можно сказать, стиля XVII века! Когда я его обмерял в 1930 году, он уже был в полуразрушенном состоянии. Ему скоро триста лет.
— Многовато…
— Да. Необычная, простая на первый взгляд, но на самом деле очень сложная конструкция его покрытия надежно защищала основное здание-дожди и снега скатывались, как с гусиных крыльев. Разъять крышу на двадцать четыре крыла, вынести всю ее площадь наружу и разместить по вертикали мог только гениальный зодчий и строи-. тель! И самое поразительное-сооружению невиданной конструкции была придана красота, гармония. Эстетический вкус ни в одной детали не подвел великого безымянного зодчего! Как я горюю, что уже никогда больше не увижу это диво дивное…
— Петр Дмитриевич, извините, но я не способен понять, как это крышу или шатер можно разъять на двадцать пять частей…
— На двадцать четыре.
— …На двадцать четыре части, вывести их куда-то наружу да еще расположить по вертикали. И обойтись без тесаных осиновых дощечек, надежно покрывающих ту же, например, церковь Преображения в Кижах.
— Минутку!
Он поднялся, в несколько быстрых шагов достиг стеллажей, перебрал на ощупь несколько папок, достал одну из них и подал мне:
— Развязывайте! Листайте. Листайте дальше… Это все Селигер и Верховолжье.
Пролистнул я несколько рукописных страниц, эскизы, рисунки, увидел пожелтевший снимок какого-то необычного каменного крыльца.
— Крыльцо любопытное…
— А! Это крыльцо Селижарова монастыря,-оживился он.-Волшебство русской архитектуры! Внутри шаровидная стойка, вокруг четыре столба. Видите, облицован»— ный кирпич. Семнадцатый век. А собор стоял с пятнадда— того века!-Все было сломано на покрытие дороги. Какая мука-знать это! Я вывез оттуда в Болдино лишь деревянную скульптуру. Христа. Замечательная вещь! Поза, ноги, руки, глаза-все живое. Листайте дальше. Там где-то должно быть описание той дивной церкви на Вселуге…
Вот! Большие, сложенные вчетверо, кальки. План удивительно симметричного фундамента. Бревенчатый четверик суживается кверху, и с какой стороны ни глянь, в каком разрезе ни возьми, капитальные стены образуют высокие усеченные пирамиды математически идеальные. Интересно! Сотни, тысячи размеров-диаметры, длины, углы, укосины, зарубы… Окна верхние, окна нижние, стекольчатые оконницы, их размеры в свету… Очень маленькие окна. Но изображения всего храма пока нет.
Петр Дмитриевич услышал хруст кальки.
— Как это чудо уцелело — не знаю и не понимаю. Такая там жалкая деревенька на отшибе, такой бедный приход… А вот теперь, за кальками, должно идти описание.
Да, вот оно.
Освящена в октябре 11 дня 1697 года при благоверном государе Петре Алексеевиче и патриархе Андриане… Ширкова погоста Осташковского уезда Тверской губернии… Описание сделано в 1847 году.
— Читайте! Только помедленней.
Включив диктофон, я начал читать:
— «Церковь деревянная соснового мачтового леса… Длиною с алтарем восемь сажен и восемь вершков. Шириною пять сажен с аршином и десятью вершками… Стены наверху связаны четырехугольником, на котором утверждена глава… Крашена снаружи желтою и белою красками… Один престол во имя Рождества Иоанна Предтечи… Пол деревянный, некрашеный… Во всей церкви восемь окон, а именно — вверху пять, внизу три, из них два в алтаре»…
По лицу Петра Дмитриевича я заметил, что он видит этот памятник.
— Крыша! — нетерпеливо потребовал он. — Где там о крыше?
— «Крыша тесовая, из капитальных стен выведенная, состоит из трех ярусов, каждый из них сдвоен в виде четырех треугольников с четырьмя».
— Ну, поняли что-нибудь?
— Нет, — честно признался я. — О крыше, выведенной из капитальных стен, ничего не понял.

Читать еще:  Любовь на ретроградной венере. Ретроградная Венера: вернись, я все прощу! Сила и слабость ретроградной Венеры

Прошу и читателя по этому краткому описанию и нашей беседе с Барановским вообразить себе внешний вид уникального, единственного в мировой архитектуре памятника. Попробуйте-ка на клочке бумажки набросать его контуры. Что за пирамида, что за крыша у вас получается? Не ленитесь, подумайте и порисуйте еще! Особенно я прошу поусердствовать инженеров, конструкторов, строителей, архитекторов, которые никогда не слыхали об этой жемчужине русского деревянного зодчества…
— А вот теперь, — торжественно произнес Петр Дмитриевич. — Смотрите последние листы!
Перекинул я налево остатки бумаг — и ахнул: передо мной на фотографин воистину явилось чудо! В купах зелени стояло что-то совершенно удивительное — трогательно простое, по-детски незатейливое и несколько даже странное! Легкое, как хрупкий карточный домик, оно заняло своими сбежистыми стенами, маковкой и острыми крыльями не очень много пространства, но так, что исходит от этого прелестного сооружения какая-то необъяснимая притягательная сила, которую талантливый мастер ощутил, конечно, до того, как взялся за топор. Поразительная соразмерность во всем, гармоничность основных форм и деталировка, исполненная художественного такта. Крохотные оконца не могли быть на вершок шире-выше или отблескивать в других местах, длина выносных крыльев и расстояние между ярусами кажутся единственно возможными, колокольня в любом исполнении была бы лишней рядом, поэтому она сделана в виде часовенки — невелички. И никаких украшений, никакого отвлечения от главного, околдовывающего взгляд…
— Узнать бы, кто это построил.
— Народ русский построил.
Петр Дмитриевич, кажется, ждал, что я еще скажу, а что я мог сказать? Просто смотрел на чудо, и дивился ему, и чувствовал себя счастливым, оттого что принадлежу народу, создавшему такое.
Статью искусствоведа В. Сергеева, опубликованную в сборнике вскоре после той нашей встречи с П. Д. Барановским, я прочел с увлечением, какого давно не замечал в себе. И не только потому, что в ней были, как и у меня на предыдущих страницах, вполне детективные строки: «Ночной международный поезд остановился на одной из пограничных станций. Перед тем как покинуть территорию нашей страны, его пассажиры проходили обычный таможенный досмотр. Один из иностранных путешественников с досадой смотрел, как из принадлежавших ему по праву вещей была извлечена небольшая икона в тяжелом серебряном окладе. Незаконный „бизнес“ не состоялся, и „небольшой русский сувенир“, взятый, по словам растерявшегося путешественника, „на память о гостеприимной России“, остался на ее действительно гостеприимной территории, а незадачливый бизнесмен эту территорию покинул. Заезжий бизнесмен и его туземные коллеги, ведущие финансовые операции в пригостиничных подворотнях, были, как выяснилось, непроходимыми дилетантами». И далее: «…под темной олифой различилось уникальное, редчайшее по сюжету произведение малоизученной, лишь недавно открытой тверской школы…»
Перевел я дух и начал выхватывать глазом обрывки фраз: «…открылось авторское изображение XVI века…», «…лес, изображенный в соответствии с эстетикой средневекового искусства отдельными деревьями, там и тут разбросанными по светло-коричневым горкам. Горки-»лещадки»-общепринятый в древности образ земли, пространства…», «…старый монах с седой бородой и серьезным вдохновенным лицом. Он стремительно падает на колени, простирая вперед руки». Дорого мог бы стоить русской культуре этот, к счастью, не состоявшийся «бизнес».
На иконе, изъятой зоркими таможенниками, изображено всего два дерева в виде пальм, вместо храма стоит большой деревянный крест, означавший, что на его месте будет основан монастырь, а монах-это Савватий Оршииский, коренной тверяк, побывавший в Иерусалиме и по возвращении ставший таким же отшельником, как, например, Герасим Болдинский, и так же, как он, не удостоенный канонизации, хотя надпись на иконе именует Савватия «преподобным». Обитель его стояла на реке Оршине близ Твери…
Публикация В. Сергеева содержит еще немало любопытных сведений! Оказывается, па месте креста, изображенного на иконе Савватия Оршинского, был действительно основан монастырь. Что за постройки в нем стояли, мя, наверное, никогда не узнаем, потому что он был упразднен еще в XVIII веке и превращен в приходскую церковь, на месте которой давным-давно пустота. Но вот еще: «Жители Савватьева помнят о человеке, давшем имя их селу. Церковь, построенная над его могилой, до нашего времени не сохранилась, но нам показывают заросшие травой остатки ее фундамента. Один из сельчан хранит у себя дома очень интересную для нас картину-старинный любительский пейзаж села и двух древних, (курсив мой.-В. Ч.) церквей посреди него. Охотно разрешив нам сфотографировать картину, владелец и слушать не захотел о продаже се для музея-это историческая память, и пусть остается здесь, в Савватьеве…»
Мне надо непременно увидеть эту «очень интересную» картину! Не знаю, чем она заинтересовала первооткрывателей, но я-то, быть может, совершенно безосновательно и наивно мечтаю увидеть на ней яруса сказочных крыльев… Что ж, хорошо, к Селигеру и Вселугу прибавилось еще Савватьево! «Но послушай, — шепнул мне ленивый бес подступающей старости, — можно же не ехать, а просто найти в Москве автора статьи да посмотреть у него фотографию!» — «Звонить надо, разыскивать, — сказал я сатане. — Вдруг он в отпуске или длительной командировке, иконы ищет… Проще съездить, это же совсем рядом. И оригинал увижу». — «Ну, как знаешь, — промямлил дьявол. — А то позвони да спроси, купола или шатры над теми церквушками, и сразу все станет ясно». Послушался я беса — разыскал автора статьи по телефону, и знаток русского иконописного искусства Валерий Николаевич Сергеев сказал, что над селом Савватьевым высились купола…
Было бы, конечно, слишком, если б даже маленькие открытия делались по телефону! Но неужто, все еще думалось мне, из ста пятидесяти двух церквей, существовавших, как свидетельствует Иван Кирилов, в Тверском уезде по описи 1710 года, не было ни одной восьмискатно-трехъярусной? В Савватьево все равно придется ехать, потому что там стояла еще церковь над могилой Савватия Оршинского и сохранились «заросшие травой остатки ее фундамента». Может, в нем есть что-то общее с фундаментом церкви Ширкова погоста? А вдруг ушли в землю и не успели догнить нижние венцы? И если они идут на сужение, то капитальные стены были у этой церкви пирамидальными, прикрыть которые можно было только выносными ярусными скатами.
Итак, никакого открытия не состоялось, открылись только чрезмерно дилетантские подступы к нему да несколько расширились представления о культурном прошлом Верховолжья. Но какова судьба единственной, дожившей до XX века восьмискатно-трехъярусной церкви Рождества Иоанна Предтечи в Ширковом погосте на Вселуге? В той папке Петра Дмитриевича Барановского я наткнулся на публикацию 1894 года, где рассказывалось, что уже тогда она была ветхой, «с темно-зеленым и совершенно выцветшим куполом». В 1930 году архитектор застал ее, как он сам написал, «в полуразрушенном состоянии». Надо бы взглянуть, что с нею сейчас! Неужто и это диво дивнее исчезло, как исчез Св. Илья Выйского погоста, церкви села Савватьева и Оршина монастыря, превеликое множество памятников народного зодчества Севера? У меня есть справка о маршруте П. Д. Барановского по архитектурным памятникам Севера в 1920 году. Вот одно место из нее:

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector